В темных углах

— Я ведь предупреждал тебя. Я писал послания в твоем дневнике. — Привет, мам, — говорим мы. Мы – это холодное расчетливое намерение. Мы – это жажда мести. Мы – обида, возведенная в шестнадцатую степень. Мы – хороший Сид и плохой Сид, слившиеся воедино. Мы – результат травматизации личности Сида. Без приглашения мы делаем шаг внутрь душного полумрака квартиры. Сейчас мать не кажется нам такой огромной и неприступной, далекой, как божество. Сейчас она всего лишь стареющая женщина в домашнем халате в цветочек. — Ты очень ее любил, — говорит плохой Сид. – Так сильно, что когда она захотела тебя убить, ты согласился на это. Помнишь? Я знал, что она подмешивает мне яд в еду. Знал, но предпочитал каждый раз забывать об этом. — Ты так тупо был предан ей. Так предан, что был готов сдохнуть только из-за того, что ей так захотелось. Мать вздыхает, набирает воздух в легкие. Взгляд ее меняется, становясь презрительным и злым. Этого не заметить, если не знать ее всю свою жизнь. Не заметить, если не наблюдать за ней с трепетом и страхом от рождения и до настоящего момента. Наша мать – это драматическая актриса, лицемерка, блестящий манипулятор. Ее словарный запас неимоверно велик и существует лишь для того, чтобы размазать тебя по полной программе. Словесное уничтожение. Вербальное истребление собственного отпрыска. Она всегда умела повернуть любую ситуацию так, что мы становились эгоистичными мерзкими тиранами, а она святым мучеником. Всегда, но не сейчас. Когда мы смотрим ей в глаза теперь, мы не чувствуем ровным счетом ничего. Ни страха, ни боли, ни любви. Только, может быть, отголоски разочарования. Разочарования в том, что она не поймет «за что?». — Она и не пыталась тебя понять. Ты всегда был для нее пустым местом. Твои чувства, твои желания, ты сам – ничто. Как и твоя любовь к ней. Лай ее голоса обрывается, когда мы поднимаем в воздух руку для удара. Ее взгляд мечется от нашего лица к молотку, занесенному над ее головой. Взгляд, в котором испуг и попытка просчета. Даже сейчас она умудряется не обращать на нас внимание. Будь на нашем месте кто-то посторонний, она вела бы себя точно так же. Любой грабитель или убийца. То, что мы ее сын никак не влияет на ее реакцию. Нет в ее лице изумления. Нет вопроса «Ты ведь мой сын, как ты можешь?». И мы чувствуем, как сильно это ранит все наше существо. Как ее безразличие и нелюбовь выпускает нам внутренности. — Больше всего на свете ты хотел, чтобы она увидела тебя. По-настоящему. Но она не видит. И вознесенная рука опускается раньше, чем наша мать успевает что-то предпринять. Молниеносное решение. Молоток с хрустом проламывает черепную коробку. Нам не о чем разговаривать с этой женщиной. — Это был единственный возможный выход из ситуации, — говорит Сид. Мы опускаемся на колени рядом с упавшим телом, чье сердце еще мгновение назад сжималось, гоняя кровь по сосудам и артериям. Мы смотрим на дыру в голове у нашей матери, прикрытую слипшимися волосами и снова поднимаем молоток трясущейся рукой. Единственное, чего мы теперь хотим – это уничтожить ее тело. Изуродовать его. За все, что она с нами сделала. Молоток с хрустом и хлюпаньем вбивает внутрь черепа ее нелепый нос. Губы, превратившись в ошметки, мешаются с осколками передних зубов. Лопаются глазные яблоки. Мы бьем до тех пор, пока ее лицо не превращается в кроваво-розовую кашу. Тогда мы останавливаемся, садясь на пол рядом, переводя дух. — Я тебя ненавижу, — говорит плохой Сид. — Я тебя ненавижу, — говорит Сид хороший. В оцепенении мы смотрим на то, что совершили. Но не чувствуем ни успокоения, ни удовлетворения. Гнев волнами рвется наружу. Словно проснувшийся вулкан. Липкими руками мы вытаскиваем из рюкзака принесенную с собой пилу. Мы не успокаиваемся до тех пор, пока тело нашей матери не оказывается разделано и порублено на куски. Мы обращаемся с ним так, словно это не человек. Словно она животное, выращенное на убой. И только тогда, когда раздробленные кости тонут во мраке канализационных люков, когда смятая масса головы, лишенная скальпа, совершает падение в сточные воды, когда склизкие змеи кишок и дрожащие куски внутренних органов погружаются в зловонную жижу, только тогда воздух, попадающий в наши легкие, становится чист. Мы вздыхаем спокойно. — Это был единственный возможный выход из ситуации, — повторяет зачем-то Сид. – Мы не могли освободиться от нее по-другому. Я вдыхаю сигаретный дым. — Мы убили нашу мать. Нашего создателя. Нашего бога и нашего злейшего врага. Все события встали на свои места. Все пробелы и провалы в памяти заполнены. — Я просто хотел тебя уберечь. Хотел, чтобы ты ничего не знал и жил дальше, не отягощенный этим грузом, — говорит Сид. Знания – это такая вещь, которая не может не повлиять на тебя. Ты не можешь стереть это из своей головы. Уже не можешь забыть. Я слушаю гудящую пустоту у себя внутри. Сейчас я как никогда близко к своей галлюцинации, своей отвергнутой части. И теперь я ее понимаю. Сид смотрит на меня немигающим взглядом из противоположного темного угла кухни. Рыжей блеклой проволокой торчат его попадающие в луч света волосы. Это все игра моего воображения. На самом деле я здесь один. Галлюцинация скалится из тени на мои мысли. — Я рад, что ты меня, наконец, понял, — говорит двойник. Я молча киваю, хотя в этом совершенно нет необходимости. — Тогда и ты меня поймешь, верно? – спрашиваю. Галлюцинация уже знает, о чем я. У нас остается единственное верное решение всех возникших проблем. Остается законное решение. Сид знает, что после всего, что я узнал, уехать куда-то уже просто невозможно. — Мы должны сдаться психиатрам, — говорю. Мой двойник выходит из тени. — Хорошо, — произносит он, оказываясь совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, — но я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня перед этим. Масло на сковородке с треском взрывается мелкими брызгами. Я прячу лицо между острыми лопатками своего глюка, обнимая его со спины. Все происходящее приобрело привкус неотвратимости. Поэтому я больше не испытываю отвращения от мыслей о том, что мне предстоит сделать. Сид шурует ложкой в сковородке, царапая металлом ее дно. Это будет наша последняя трапеза на свободе. Последняя такая трапеза. Я задыхаюсь от наполнившего тесную кухоньку запаха. Сид раскладывает аккуратно мелкие кусочки мяса на тарелке, которая через мгновение оказывается на столе передо мной. Он садится рядом, вплотную, касаясь своим плечом моего. Мы на мгновение оба замираем. Почему-то кажется, что этот миг очень важен, что он является переломным. — Потому что мы шли к нему все это время, — комментирует Сид. Я внутренне соглашаюсь, глядя на пожаренные кусочки тела моей матери. Моего Бога. Моего Создателя. Некоторые племена верят, что если съесть тело своего врага, то получишь его силу. — Ешь, Сид, — произносит голос у меня в голове.