В темных углах

Иногда у людей получается быть тупыми и беспечными. Иногда удается игнорировать даже те факты, которые бросаются в глаза. Иногда можно немыслимым образом обмануть себя. Достаточно просто очень сильно этого захотеть. «Отвлекает, правда?» Мой всклокоченный несуществующий брат-близнец крутится по тесному пространству кухоньки, размешивая в воздухе сигаретный дым. Его раздражение и злоба ощущаются физически. Еще бы. Ведь он – это я. И он снова пытался обмануть меня = снова пытался спасти. Так школьники оттягивают момент сдачи экзамена до последнего. Любым способом. Еще чуть-чуть. Еще минуту. Как будто это сможет помочь. Моя отделившаяся злая часть похожа на такого школьника. Это просто бессмысленное растягивание времени. Просто откладывание на потом. Просто это висит в воздухе: чем меньше я узнаю, тем лучше. — Пожалуйста, — рычит галлюцинация, кидая на меня раздосадованные взгляды. Я напряженно тру лицо руками. Бесполезно. Поздно. — Нет, не поздно. Если ты сейчас поднимешь задницу и пойдешь собирать вещи, все будет нормально, я тебе обещаю. Я только мотаю головой. Что-то удерживает меня на месте. Именно здесь, на кухне, на этом стуле напротив холодильника. Глена больше не существует. А значит – я тут один и здесь только мои вещи. Все, что принадлежало Глену, теперь принадлежит мне, включая всю информацию, все поступки и все их последствия. — Ты всегда делаешь одно и то же. Всегда все портишь. Вот если можно сделать все совсем плохо, то ты умудряешься сделать еще хуже! — Перестань орать, пожалуйста, — страдальчески прошу я. От мельтешения перед глазами тошнит. Мое оцепенелое сидение тоже всего лишь попытка отсрочить следующее мгновение. Но приговор уже оглашен. Прятаться поздно. — Открой холодильник, — прошу, теребя сомкнутые веки пальцами. — Пошел на хуй, — огрызается мой двойник. — Открой. Меня охватывает какое-то тупое равнодушие. Я оказался в созданном самим собой кошмаре. И ничего изменить уже нельзя. Слишком поздно. Второй Сид достает из морозилки один из пакетов с человеческими останками и с грохотом швыряет его на стол рядом со мной. Морозилка забита этими пакетами до отказа. Они не галлюцинация. Они настоящие, в отличие от моего соседа-каннибала. Слипшиеся друг с другом кровавые глыбы в покрытом инеем целлофане. Когда-то это было частью человека, которого мы убили и частично съели. Вот так. Тусклый электрический свет заслоняет грозная тень. Ее руки тянут к моей голове скрюченные пальцы, прикосновение которых оказывается гораздо ласковее, чем можно было ожидать. Если бы можно было сойти с ума еще раз, наверное, в это мгновение я бы снова это сделал. — Почему я ничего не помню? – спрашиваю, прижимаясь ухом к животу стоящей рядом иллюзии. — А это не очевидно? Потому что не хочешь помнить. Не должен помнить. Знаешь, — когти одной его руки больно впиваются мне в шею, — не будь ты таким непроходимым тупицей, все было бы нормально. Хотя бы сейчас. Хотя бы сейчас могло быть все нормально! Но нет, тебе же обязательно нужно влезть во все это дерьмо! — Прости, — выдыхаю я, чувствуя, как сдавливает горло комом. Мне хочется отмотать все назад. Хочется снова стать маленьким, не совершавшим ничего подобного, здоровым и целым. Хочется найти какого-нибудь взрослого, который помог бы мне, когда мне так необходима помощь. В голове всплывает лишь один образ, вопреки здравому рассудку. — Ты помнишь, что сделала эта тварь, верно? – шипит змеей у меня над головой Сид. Мне хочется снова ничего не знать. Никогда не знать этого. — Прости меня, — повторяю. Сид наверху молчит, застыв, запутавшись пальцами в моих волосах. — Однажды, — задумчиво произносит он таким тоном, каким рассказывают детям сказки, — владелец этой квартиры пришел за деньгами. И знаешь, что? Он решил, что повысить плату – хорошая идея. Этот человек был алкашом и отбросом, как ты помнишь. И идеи у него были дурацкие. А мы с тобой были в тот день в очень плохом настроении… Что-то переключает в голове, словно ломается преграда, мешавшая увидеть прошедшие события. Я вспоминаю его лицо. Землистого цвета с рытвинами. Он говорил, сминая непослушным языком согласные, словно только пришел от стоматолога. Взгляд у него был медлительный и бессмысленный. «Больное животное». Вот, что я подумал тогда, глядя на него. Я вспоминаю холодную ярость, которая вдруг охватила все мое существо. Такая ярость сметает на своем пути все. Не остается жалости, морали, страха. — Мы саданули ему по голове молотком. Разделали на куски и разбросали по канализационным люкам. Что-то оставили себе. Менее жесткие съедобные части и его деньги. И больше мы не платили за квартиру. Никогда. Только коммуналка. И жили себе спокойненько на его деньги. И все было нормально, до поры до времени… Я вспоминаю кровавое месиво в ванне. Картинка перед глазами плавится, словно от жары. — Просто, понимаешь, эмоции имеют свойство накапливаться, если у них нет выхода. И если говорить о тебе – ты полон дерьма под завязку… Кровь стучит в ушах отбойным молотком. — Мы довольно жуткие ребята, да. Но не глупые. Все вышло довольно удачно, судя по тому, что никто нас не ищет и ни в чем не подозревает. Понимаешь? С некоторыми частями самого себя не хочется контактировать. Поэтому ты и запихиваешь их подальше, в самые темные уголки бессознательного. И живешь как ни в чем ни бывало. А эти отвергнутые части, эти мерзости растут и накапливаются. С каждым днем их становится все больше. Однажды из такого вот темного угла на свет выходит монстр. Он выходит и захватывает тебя целиком. Я замираю со звонящим телефоном в руке. На экране моргает номер Берга. — Не бери, — говорит Сид, ловя мой взгляд с другого конца коридора. Он предостерегает. Что-то еще, чего я не хочу знать, существует. Я продолжаю стоять в нерешительности, занеся над кнопкой палец. Сид мрачнеет и уходит, исчезает в темном дверном проеме. Он уже знает, что я продолжил совершать неверный выбор. — Да? – говорю в трубку. Голос Берга так же бесстрастен и спокоен, как и обычно. — Когда ты последний раз связывался с матерью? – спрашивает он. Перед внутренним взором всплывает ее лицо, ее сморщенный рот, собранные в прическу волосы с проседью.