Прогулка по городу

Сэр Томас плохо помнил, как добирался до места назначения. Дорога из Лондона в Париж промелькнула точно в тумане, хотя длилась несколько томительных часов. Он пару раз вполне серьезно думал о том, чтобы повернуть назад, не усложнять им обоим жизни. Он думал о них, замерев у окна трясущегося поезда. Он думал о них, бродя точно привидение по палубе величественного парома. Он замирал с чашкой кофе, смотрел сквозь людей, грустил над остывающей тарелкой с яичницей и не знал, зачем он все это затеял. Что он скажет Адаму, когда его увидит? Что скучает по нему до слез, но никогда не осмелиться жить свободно, как тот живет? Зачем это Адаму? Вряд ли ему нужен подобный ответ. Да и разве ему не будет лучше без такой вот обузы как он, Томас? Он же не сможет приспособиться к тому миру, в котором рыжий возлюбленный чувствует себя, как рыба в воде! Чем он, Томас, будет заниматься в Париже без связей отца? Сможет ли влиться в компанию Адама и не стать предметом шуток и взглядов искоса? Как переживет отец, узнав о таком выборе сына? Нет. Отцу лучше вообще не знать. Может сказать, что он влюбился в другую девушку, и... Кусал губы, стыдясь таких своих трусливых мыслей. Нельзя так. Ни папа, ни Адам не заслуживают лжи. Уж если рубить, так с плеча. Пусть отец от него откажется - Томми не сомневался, что так и будет - пусть семья невесты ославит его на всю Англию, пусть имя Рэтлиффов, древнейшее в Англии и всегда произносимое с уважением, будет вывалено в грязи, но он не станет лицемерить и прятаться. Такой как Адам никогда не примет это. Стоило сэру Томасу подумать о рыжем друге, как сердце сладко замерло в груди, а потом затрепыхалось, предчувствуя встречу. Томас даже глаза прикрыл, представляя как кинется, распахнув руки, к Адаму. Как повиснет на крепких ладных плечах, как заглянет в синие блестящие глаза. А потом спуститься взглядом на прихотливо изогнутые, невинно-веснушчатые губы и потянется за поцелуем... Какой страх? Какие жертвы? А что если это и есть та самая "многоликая любовь", о которой он читал в исторической литературе? Обликами которой наслаждался в поэзии? О которой много раздумывал, мечтал о ней, хотел свершать великие дела ради нее? Могучие короли сверхдержав под покровом ночи, рискуя жизнью, спешили к своим возлюбленным. Брали целые страны войной, чтобы положить дары к ногам тех, о ком ночами кричала плоть. Античные герои спускались в ад, поднимались на небеса, пересекали весь белый свет, чтобы коснуться тех губ, о которых грезили. Да, все эти истории не всегда имели хороший конец, но... Жизнь тоже кончается смертью, однако это не мешает мечтать о счастье и удовольствии. И Томас спешил через весь город. Торопил водителя такси-автомобиля. В некотором замешательстве искал улицу, где находилось кафе месье Курве. Почему-то юному англичанину казалось, именно оттуда стоит начать поиски Адама. Что-то вроде интуиции вело его, и когда день перевалил за половину, сэр Томас робко ступил на порог "Рассеянного света". Сердце прыгнуло куда-то к горлу, а во рту стало как в пересохшем колодце. Он судорожно разглядывал немногочисленных посетителей, отчаянно ища золотистую гриву волос. Выдохнул только когда не нашел таковую и на дрожащих коленях направился к барной стойке. Мистер Жан если и удивился неожиданному английскому гостю, то не подал виду. Приветливо улыбнулся слишком бледному юноше, судорожно жмущему неизменную шляпу в руках, и любезно предложил столик. Томас был так растерян, что зачем-то согласился. Последовал за хозяином, сел туда, куда проводили, уставился невидящим взглядом в меню. Он никак не ожидал, что будет так сложно - в мечтах его он запросто интересовался у месье Жана адресом Адама и уходил, точно крыльями несомый. А в реальности даже не смог рта открыть - представлял, что наверняка подумает о нем Курве. " Приехал из другой страны за добавкой. Принесся собачкой, желая еще французской любви!". Юноша даже неприлично ругнулся на самого себя за странные мысли и непреодолимую робость. Отложил меню и приготовился сорваться с места, как неожиданно перед ним возник месье Жан. - Что изволите, сэр? Время обеда. Есть фирменные супы, а также потрясающий жульен. Еще имеется... - Благодарю, месье Жан. Но я пришел не обедать. Я хотел бы увидеть... Адама. Голос на имени возлюбленном предательски дрогнул, и Томас сжал покрепче кулаки, точно это могло помочь удержать самообладание. Заглянул своими большими глазами в добрые глаза месье Жана, и грустно улыбнулся: - Вот видите... Я ушел тогда, а теперь снова здесь. Он оставил меня в тот день, не дав шанса рассказать о моих чувствах, мыслях. Это было несколько жестоко с его стороны. И теперь я все же хочу поговорить с ним! Помогите мне, месье Курве! Вы же знаете, где он? Достойный хозяин несколько томительных секунд молча разглядывал своего непростого гостя, точно раздумывая, помочь или прогнать. Но сэр Томас вовсе не обижался - он сразу понял, что Курве точно отец Адаму, и будет до последнего действовать в его интересах. - Томми, вы уверены, что вам есть, что сказать Эди? Вы уверены, что поведаете ему то, что он хочет услышать? Поскольку в противном случае я просто не стану помогать вам, уж простите! Внутри юноши все сжалось от странного коктейля эмоций. Курве назвал его так, как называл только Адам, а значит художник говорил о нем с месье Жаном! Не забыл. Думал о нем. Вспоминал... Но омрачало радость то, что Томас в самом деле так и не решил, что же он хочет от этой встречи? Какое решение он озвучит художнику? Им двигало безумное желание видеть рыжего юношу, коснуться его, поцеловать, услышать его смех, его мелодичный голос. Ему хотелось прижаться к широкой и сильной груди, и больше ни о чем не думать. Безумный, безрассудный, эгоистичный план настоящего глупца, потерявшего голову от самого беспощадного чувства на земле. От любви. - Томми, вы поймите. Я люблю Адама как сына, знаю о нем много больше, чем вы. Он может казаться легкомысленным и непробиваемым, но он творческий человек! Он раним и впечатлителен, и его влюбленность напоминает ураган. Он забирает и владеет безраздельно, но и сам слепо отдается в безграничное владение. Ему нужно все без остатка, но и его щедрость не знает границ. Готовы ли вы быть рядом с таким человеком? Не испугаетесь ли вы силы его чувств? Я не хочу, чтобы его сердце снова было разбито. Сэр Томас слушал и не слышал. Перед его глазами уже происходила их встреча - с объятием, как он видел, со сладким поцелуем. Он понял, что месье Жан знает, где Адам, и сейчас от нетерпения волновался и пропускал мимо ушей слова мудрого хозяина. Взмолился, не в силах терпеть: - Прошу, месье Жан! Он же говорил обо мне, так? Значит, он тоже хочет меня видеть. Прошу, не препятствуйте! Приведите его или скажите мне адрес. Мне нужно увидеть его! Глаза хозяина странно блеснули, а уголки губ грустно опустились. Он вдруг строго посмотрел из-под густых бровей и неожиданно отчитал юного аристократа: - Да. Он безусловно хотел вас видеть. Только о вас и говорил! А еще... В тот день, когда вы сбежали отсюда, даже не попытавшись хоть что-то предпринять для вашей встречи, он сидел вон за тем столиком, за углом. И все слышал. А потом плакал, упрекая самого себя, что дал вам свободу выбора. Пил с неделю свой обожаемый абсент и плакал, а я нянчился с ним, как с ребенком, заставлял есть и спать. Я не хочу видеть его таким снова. Так что, мистер Рэтлифф, либо сделайте правильный выбор на этот раз, либо уходите сейчас же. Замолчал. Сурово смотрел на юношу, обреченно догадываясь, что тот не уйдет. Белокурый господин упрямо вскинул голову и с вызовом бросил: - Так вы позовете его? Или мне самому весь город перерыть? * * * * * * Когда Адам возник на пороге комнаты, большой и полупустой, любезно предоставленной месье Жаном, Томас вдруг обнаружил, что не может и с места сдвинуться. Идиллия с жаркими радостными объятиями рассеялась и осталась действительность, в которой они стояли в десятке шагов друг от друга и бесконечно долго не могли сделать первый шаг. Томас не видел лица Адама в сгущающихся сумерках гостинной, но тот его, видимо, видел лучше. Поэтому спустя пару минут молчания тихо сообщил: - Ты выглядишь неважно. Осунулся и побледнел. Нельзя так, Томми. Томас с трудом сдерживал дрожь голоса, когда совершенно невпопад ответил: - Прости, что я ушел тогда. Я совсем не думал, что делаю. Как дурак все спешил на ту проклятую встречу. А самую важную в своей жизни встречу прошляпил... Адам, наконец, сделал неуверенный шаг с порога. Потом еще и еще. Остановился в паре шагов от англичанина, держа руки в карманах старых штанов. И Томас чуть не застонал в голос, когда заметил разительные изменения в любимом. А Адам продолжал: - И вообще ваш Лондон тоскливое место. Солнца мало, дождь без просвета. Неудивительно, что вы там сидите во всяких клубах, спуская от тоски денежки. Томас не верил ни своим глазам, ни своим ушам. Порывисто шагнул к Адаму, желая коснуться красного длинного рубца на ключице, но парижанин вдруг шарахнулся как от чумы, отошел к стене. Прислонился спиной, взглянул исподлобья, так и не вытащив рук их карманов. Но Томас не собирался сдаваться. Встал перед художником, теперь уж наверняка отрезая ему путь к бегству. Кровь шумела в ушах, а голос сам по себе повысился, когда он задал следующий вопрос: - Ты был в Лондоне? Когда? Спокойный ответ, глядя глаза в глаза: - С неделю назад. У тебя роскошный дом, Томми. И потрясающая семья. Пол вдруг точно живой пополз из-под ног. Томас пошатнулся, взмахнув белой рукой, но Адам в раз подхватил. Поспешно привлек к себе, бережно прижал белокурую голову к плечу. - Ну, ты что, хороший? Ты что так реагируешь! Не пугай меня, малыш. Я же не переживу, если с тобой что случиться. Несколько секунд они так и стояли. Адам у стены, а Томми в его крепких объятиях. Сквозь тонюсенькую рубашку англичанин чувствовал жар кожи художника и никак не мог привести разбежавшиеся мысли в порядок. Адам видел его дом. Видел его семью. Он поехал за ним в Лондон, тоскуя и надеясь на встречу. Он искал его в городе, а потом смотрел на его богатство и достаток. Видел важного аристократа-отца, роскошную сестру на выданье, их особняк, который видно издалека и которому почти уже сотня лет... И уехал, разбитый и потерявший надежду, так и не показавшись. Томас ощутил, как закипают слезы на глазах от понимания, почему Адам так сделал. Прикусил губу, пытаясь не закричать от безысходности, отчего-то уже догадываясь, чем закончится их встреча. - Маленький мой. Ну, не грусти! Посмотри на меня, поговори со мной. Нежный шепот забирался под кожу. Рвал жилы, нервы, не давая нормально вздохнуть. Томасу казалось, что если он сейчас посмотрит в синие глаза, то рассыпется на месте на части. Упадет тысячами жалких осколков к ногам художника. Но желание видеть это лицо, эти губы пересилило. Запрокинул голову. Синие глаза влюбленно светились из-под пушистых рыжих ресниц. Золотые непослушные прядки висели на лице, и Томас протянул тонкие пальцы, по-свойски заправив их Адаму за ухо. А потом с содроганием опустил взгляд на свежей болезненный рубец на ключице. - Кто это сделал? Адам легкомысленно хмыкнул: - Мои нетерпеливые кредиторы. Я задолжал им сумму, и они вот решили меня как картину разукрасить тростями. Не жалей меня, я сам виноват. Забыл, что время это нетерпеливый господин. Ему бы все и сразу. Томас коснулся дрожащими пальцами покрасневшей кожицы у ранки. Провел по ключице, забираясь пальцами под ворот свободной рубашки. Он не хотел думать о том, что где-то на этом красивом теле есть еще такие красные полоски - от этого поднималась незнакомая удушающая ярость, хотелось все крушить, рвать голыми руками. И сквозь этот шторм эмоций он вдруг услышал: - Поцелуй меня... Адам подставил свои красивые губы, опустил глаза, жмурясь от предвкушения точно огромный рыжий кот. И англичанин задрожал от желания. Скользнул пальцами в густые волосы, притянул его голову к себе. Взглянул темными горящими глазами и ответил, нисколько не стесняясь своей откровенности: - Если бы ты знал, как долго я мечтал об этом. Соприкоснулись губами. Сначала нежно, бережно, ловя дыхание друг друга, вкус губ, подглядывая из-под ресниц. А потом сорвались. Пили друг друга, точно утомленные жаждой путники, сплетались языками, покусывали, крали воздух друг у друга до пятен перед глазами. Томас практически лежал на Адаме, прижав его к стене. Руки художника гуляли по телу белокурого юноши, сминая отутюженную рубашку, с трудом удерживаясь, чтобы не задрать ее. Когда оторвались друг от друга, то задышали тяжело, точно после быстрого бега. А потом сэра Томаса прорвало. - Почему ты поступил как я? Я тогда тоже ушел, не зная что думать и делать. Ты дал мне свободу выбора, но... Я оказался не готов решать в считанные минуты! Понимаешь? А теперь ты сам так поступил! Был в Лондоне, видел меня и ничего не сделал. Почему? Почему не показался мне? Почему так же сбежал? Ты хоть знаешь, что я думал о тебе постоянно? Видел тебя везде? Как ты мог не показаться, черт?! Ты свободнее, смелее меня. Я думал, ты ничего не боишься! Он даже не заметил, что уже кричит. Сжимал рубашку Адама в кулаках и несильно встряхивал его. А тот чему-то улыбался. Не вырывался, не оправдывался, а тихо улыбался, ожидая когда "иссякнет буря". - Ну и что, что у меня такой дом! Ну и что, что я наследник отца? Мне все равно. Я брошу все это к твоим ногам! Я забуду свою фамилию, своих родителей. Я буду как ты, безродный и бездомный. Свободный от всего и всех. Ото всех, кроме тебя. Я хочу быть с тобой, Адам. Каждую минуту. Я ни от кого не терял так голову, как от тебя. Ты мне веришь? Не молчи. Скажи, что веришь! Последние слова походили на мольбу, но Томасу уже было все равно. Он прижимался к крепкой груди, стараясь чувствовать теплое желанное тело. Он обхватил длинную стройную шею любимого и шептал ему в губы такие слова, которые никогда никому не осмелился бы сказать. И Адам слушал. Глаза его странно блестели, а объятия, удерживающие белокурого господина на талию, постепенно слабели. И вскоре Томас перестал бушевать, умолк, понимая, что художник не хочет слушать его. Стоит и размеренно дышит, смотрит раненными глазами. И тогда в груди Томаса разлился страх. Адам ласково провел по спутанным белым волосам. Потом скользнул длинными пальцами по скуле, задержался на подбородке. Долго смотрел на аккуратные розовые губы, а затем нежно поцеловал. Не дал углубить поцелуй, отвернул голову. Молчал некоторое время, глядя на сумеречный город за окном, а потом перевел уже успокоившиеся глаза на сэра Томаса. - Я уезжаю,Томми. В Америку. Уплываю за новой жизнью, за новым счастьем в Новый Свет. Мне нельзя здесь оставаться по трем причинам. И я не останусь. - Я поеду с то... - Тсс... Накрыл теплой ладонью губы Томаса. Улыбнулся почти без печали: - Меня преследуют кредиторы и постоянная жажда абсента. Я чувствую, что стал зависим от "зеленого змея", как многие на Монмартре. Я бегу от них. Спасаюсь от своих недругов и друзей, которые не отпустят меня из своей компании, пока я не растеряю весь свой дар и не превращусь в вечно галлюцинирующее подобие человека. Бегу от нищеты и голода. Я бегу от погибели, Томми. Не знаю, что ждет меня в Новом свете - может, сгину там, а может преуспею. Но я буду законченной сволочью и эгоистом, если позволю разрушить тебе свою жизнь и бежать от того прекрасного и важного, что тебя ожидает. - Ты не посмеешь меня оставить... Я могу дать тебе денег! И я не бегу ни от чего. Я пришел к тебе, чтобы... - Попрощаться. Это очень правильно, я тоже хотел тебя видеть и мучился, что не коснусь тебя перед дальней разлукой! - Адам, ты несешь чушь. Не будет никакой разлуки. Я не собираюсь возвращаться! У меня там нет ничего, без чего бы я не смог жить! А вот ты... - Ты забудешь меня. Пройдет время, и забудешь, излечишься. А "там" тебя ждет достойный отец, чье дело ты будешь вести к процветанию, сестра, которой нужна добрая слава вашего имени, дом, в котором родятся твои дети, сад, где ты будешь гулять с любимыми охотничьими собаками. Там твое будущее, Томми! И в какой бы мере я "ничего не боялся", я никогда не осмелюсь лишить тебя такого будущего. - Замолчи, глупец! Ты - мое будущее. Я хочу гулять рука об руку с тобой! Я не отпущу тебя никуда, ты слышишь? Прижался теснее к Адаму, сжал объятия крепко-накрепко, так, что уже не могли различить, чье бьется сердце, чье дыхание, чья дрожь. Казалось, время вдруг замерло, словно заинтересовавшись, что это за беседы ведутся о нем. Что могут знать обычные люди о времени, которое им выделено? - Будущее... Кто знает, может мы когда и встретимся, малыш. Я говорил, что верю - ничего в мире не бывает просто так, все имеет свое значение. Тебе и цыгане это скажут. Кстати. Я принес тебе картину! Ты, наверное, уже и позабыл о ней. А я никак не мог с ней расстаться - все-таки единственное, что осталось мне от тебя. Но сегодня я отдаю ее тебе, она вон там, у стены. Только... прошу, не смотри сразу. Когда будешь дома посмотри, хорошо? Томас машинально кивнул, впадая в нечто сродни трансу. Рука Адама, гладящая его волосы, успокаивала, усмиряла. И он старался дышать спокойнее, по-настоящему сходя с ума, но и понимая, что ничего не изменить. - Пора прощаться, малыш... Нежные небесные глаза исследовали худенькое лицо англичанина через непокорные упавшие пряди. Сильные руки расплелись и выпустили из объятий. Он улыбнулся чувственными губами и подмигнул, по-мальчишески задорно. Красивый... И уже ускользающий, точно призрак, спешащий к другой жизни. Замер на секунду на пороге, словно задумался о том, что забыл сказать. А потом зажурчал смехом: - Забыл сказать. Ты очень смешной и важный, Томми, когда во фраке. Эдакая сорока с белой грудкой. И как тебя слушаются все эти мануфактурщики? Я зацеловал бы от умиления. Подмигнул и шагнул с порога, мелькнув золотом волос. Прощай... Прощай. И пусть тебя хранит моя любовь. * * * * * * Прошло три месяца. Сегодня утро Томаса выдалось особенным. То ли от того, что погода радовала теплым солнышком, то ли от того, что он, наконец, сподобился записаться в клуб по конному поло, но душа звенела в предвкушении чего-то необыкновенного и прекрасного. Он вылетел к завтраку, удивляя домашних своей бодростью и отличным настроением. Мама счастливо улыбалась, отвыкнув от такого сына, и с недоверием смотрела на его блестящие задором глаза. Отец тихо смеялся его шуткам, ощущая, что "камень с души свалился" - достойный джентльмен уже около трех месяцев места себе не находил, не понимая, что стряслось с его любимом активным сыном. Тот был таким вялым, неразговорчивым и мрачным, что перепугал все благополучное доселе семейство Рэтлиффов. Сэр Рэтлифф с женой тайком от Томаса думали даже обратиться к врачу, подозревая какую-нибудь болезнь. И вот - счастье! Его мальчик возвращался к жизни. Возвращался к семье. Они дружно позавтракали, а потом разошлись по делам. Был выходной, и поэтому "дела" у всех были приятными и необременительными. Томас собирался к обеду быть у Мэриель, и сейчас, пока осталось время, решил прогуляться по саду. Шел, жмурясь от солнца, закатав рукава рубашки до локтей. Теплый ветер обдувал лицо, игрался с распушившимися волосами, залазил под ворот рубашки, приятно обдувал голени ног. Небо было пронзительно синим, а сад сочно изумрудным, и Томасу вдруг захотелось сделать то, что сделать раньше никак не решался. Стремительно вернулся в дом. Пробежал через длинный прохладный коридор до своих покоев. Залез в огромный сундук с личными вещами и бережно достал увесистый сверток. Почувствовал как словно иголочками закололо пальцы, когда коснулся драгоценного и тщательно спрятанного подарка. Улыбнулся, предвкушая нечто чудесное. Ведь не зря Адам просил смотреть картину только после возвращения домой - знал, что Томас будет тосковать. Неспешно направился обратно в сад. Опустился на широкую скамью с витыми ножками и спинкой. Огляделся по сторонам. Его любимое место в саду: деревья образовывали нечто вроде грота, склоняясь верхушками, переплетаясь между собой, замертво сцепившись ветвями. Образовывали вечную тень и сохраняли прохладу даже в самый жаркий и душный день. Томас удобно откинулся на спинку скамьи и положил свернутую в жгут картину себе на колени. Пару минут собирался с духом. А потом развернул. И ахнул. Удивленно распахнул глаза и даже слегка приоткрыл рот. Что это, черт возьми? Что это значит, Адам? Пораженно рассматривал виртуозную работу. Чувствовал, как сердце колотится, как улыбка растягивает губы из-за гордости за своего любимого. Только в его голове могло родиться такое непонятное чудо! Только он мог набраться смелости и нарисовать нечто из области снов. Словно зная, что это еще не все, сэр Томас перевернул холст. И конечно, обнаружил послание от рыжего далекого возлюбленного. Прочитал его несколько раз, точно стараясь выучить наизусть. И снова взялся рассматривать творение Адама. "Помнишь, я говорил, что цыгане научили меня гадать. Помнишь, я говорил, что сразу почувствовал, что должен остановить тебя. Помнишь, как ты следовал за мной, не опасаясь, не боясь, точно зная, что так и должно быть. Ничто не кончается в этом мире. Все имеет продолжение. Мне снятся иногда странные сны, и мы смотрим в них друг на друга. Смотри же на мое творение и знай - мы снова когда-нибудь встретимся. Твой Адам." С холста на Томаса смотрел юноша с его чертами лица. Похожий невероятно, но и неуловимо чем-то отличающийся. Линии были нежные, изысканные, вся картина была точно пронизана светом. Воздушность, парение, безграничный талант и трепетность руки художника присутствовали тут. У молодого человека на картине была странная стрижка - выбритые виски и очень длинная пушистая челка. Его одежда выглядела несколько непривычно, особенно массивные ботинки с невозможно толстой подошвой, да и короткая черная курточка с непонятными нашивками. Сидел, скрестив ноги по-турецки, а на коленях у него размещался струнный инструмент, похожий на гитару. Он был сосредоточен на игре и трогательно серьезен. К нему со спины прижимался другой молодой человек - черноволосая голова его, тоже с выбритыми висками, покоилась на плече гитариста. Покоилась расслабленно, доверчиво, слепо. Словно так и должно быть. А так и должно быть, ведь это рядом с ним, наконец, Адам. Сэр Томас снова счастливо улыбнулся. Свернул картину, отложил в сторону и закрыл глаза. В душе тихо играла музыка...