Наследник

В свой последний приезд в дом Барда в Дейле Тауриэль сказала… она сказала… За окном была глухая ночь — такая чёрная, плотная и беспросветная, какими бывают только зимние ночи в те несколько недель после солнцестояния, когда зима ещё и не думает отступать, — и под обложившими всё небо от края до края тучами завывал ветер, бросая в трясущиеся стёкла мелкий колючий снег. В камине жарко, с громким треском пылали дрова, пламя металось и с низким гулом тянулось вверх, к дымоходу, выбрасывая искры, а Тауриэль неподвижно сидела на лоскутном коврике перед огненным зевом, подтянув колени к груди, обняв себя за плечи, и медные и золотые отблески плясали на её белом и застывшем прекрасном лице. Сигрид ёжилась на кровати, завернувшись в одеяло: она постоянно мёрзла, но сейчас перебраться поближе к камину не решалась из-за сквозняка, который просачивался из-под двери, — и поглаживала пальцами левой руки нетугую повязку на правой ладони; тонкие полотняные бинты пахли травами, древесным соком и солнцем — медвяной духотой летнего полдня. Сигрид вдыхала этот запах и думала: вот, бывало, в Эсгароте говорили, что эльфы все — как лето, доброе и щедрое, а на поверку выходило совсем не так. Лесной владыка, сумрачный, высокомерный и безжалостно бесстрастный, — и вдруг лето? Да и Тауриэль была похожа не на лето — Тауриэль, пожалуй, была осенью. Ранней осенью, в которой маловато тепла, но которая всё равно пытается кого-то согреть. Они обе молчали: всё было давным-давно сказано и обговорено, их застарелое, как памятные шрамы, горе никогда не делилось на двоих — слишком схожим было, зато оно роднило и сближало, поэтому и слова в какое-то мгновение бесконечной беседы оказались лишними. Ночные минуты тяжёлыми каплями падали в чашу времени с тёмной водой; по воде медленно расходились круги, меняя размер — кольцо, браслет, венец, — без единого звука ударялись о бока чаши и гасли… пропадали. У ног Сигрид свернулась клубком трёхшёрстная, приносящая хозяевам удачу кошка, она посапывала и подёргивала пушистыми лапами во сне. В камине одно за другим рассыпались на угли поленья, пламя опадало и бледнело, осыпаясь пеплом, в комнате становилось темнее, и тени подползали из углов к освещённому огнём полукругу, который становился всё меньше, тянулись к Тауриэль. Сигрид встала, волоча за собой одеяло, как полы мантии или шлейф платья, обошла полупустую чашу с остывшим отваром атэласа, стараясь не задеть её, подошла к камину, опустилась на колени и, неуклюже держа кочергу левой рукой, поворошила угли, пробуждая огонь. Разбуженная кошка сторожко шевельнула ушами, приподняла голову — раскосые глаза замерцали изумрудной зеленью, а потом в них отразилось красноватое сияние оживающих угольев. И Тауриэль вдруг, словно очнувшись, вздрогнула и призналась, бездумно перебирая тонкие пряди в кончике переброшенной через плечо длинной рыжей косы и отрешённо глядя в пространство перед собой, словно видела дальше — как, знала Сигрид, могут лишь эльфы, проницая не только расстояние, но и время — себе на отводимую беду или на верную погибель: — Порою мне кажется, что в моей жизни ничего и не было. Совсем ничего. Только те дни с ним, а всё остальное — морок или сон. — Её голос был не глухим и надтреснутым, а по-эльфийски серебряно-звончатым; петь бы подобным баллады о любви, счастье и мире — или о том, что любовь, счастье и мир возможны, — а не горестную тоску изливать в безыскусных рваных фразах. — И я так хочу проснуться… Сигрид, не отвечая на её мысли вслух, осторожно положила на багряные угли несколько поленьев из тех, что горкой лежали у каминной решётки. Подсохшее дерево занялось почти сразу, и тени тотчас же отступили, вернулись в углы, где им было самое место. Она запрокинула голову, разглядывая багровые отсветы на потолке, и, задержав для верности дыхание, прислушалась к себе, к тому, что было внутри. …значит, морок или сон? Кошка протяжно зевнула во всю пасть, потянулась, раздражённо взмахнула хвостом, перевернулась на живот, опустила голову на лапы и равнодушно закрыла глаза. Назавтра, едва рассвело и утихла метель, Тауриэль ушла — пешком, оставив коня, на котором приехала, и часть припасов, но забрав оружие; на свежем глубоком снегу, лёгком и зыбком, словно лебяжий пух — за ночь намело, наверное, по колено, — отпечаталась цепочка едва заметных следов от эльфийских сапог из мягкой кожи. Следы вели к городским воротам, по мосту и дальше, в обход Одинокой горы — на север.