Наследник

Тауриэль однажды сказала, что ей чудится, будто почти вся её жизнь — пустой колдовской или обморочный сон под густой лиственной сенью буков и дубов в омрачённом тьмой Лихолесье и только в дни любви она действительно жила. Сигрид в глубине души не была уверена, что готова согласиться с её утверждением: щемящее сердце подсказывало ей, что это было бы несправедливо по отношению к отцу, брату и сестре, которые любили её и которых любила она — как щедра была к ней жизнь! Настолько щедра, что слепо отвергать дары многих лет ради немногих дней было бы чёрной неблагодарностью. Да и ей, в отличие от Тауриэль, было за что ухватиться, чтобы удержаться на земле после беспощадно сбивающего с ног удара — зажмуриться, впиться пальцами в жирную чернозёмную почву до боли под ногтями и затем встать, крепко держась перемазанной ладонью за протянутую кем-то руку — неважно, кем и с какой стороны, хоть из-за грани мира… хоть из Чертогов Ожидания. Но, оглядываясь позднее на прошлое и пристально разглядывая его, Сигрид признавала: какое-то время она и вправду жила, словно во сне. И кончился ли этот сон, точно нельзя было сказать — а если и пробуждение ей привиделось? Ведь муторное сновидение казалось порождением чьих-то злых чар, которые обволокли её после… Да, после Битвы Пяти Воинств… В том славном дне поровну смешались сладкий вкус победы и горький вкус поражения, когда радостные объятия встречи зачастую становились последними, когда многих провожали в бой, а проводили — в могилу, в каменную гробницу или в серый курган, когда первую чашу вина за пиршественным столом пили в молчании и вино горчило пеплом, когда рассказы о подвигах и воинской доблести отливались в вынимающие душу песни и сказания, когда павшие из людей, гномов и эльфов превращались в героев легенд. И Сигрид, гордая победой и счастливая тем, что ни отец, ни Баин не были даже ранены, тоже вдосталь пригубила от поражения и едва не захлебнулась им — в тот самый момент, как слуха достигла подкосившая её страшная весть. Он — кого она ждала с поля боя — не вернулся — ни к ней, ни к своему народу. Ни рано, ни поздно. Ни тогда, ни потом. И не вернётся. «Ни-ког-да», — беззвучно выдыхала в темноту Сигрид — по слогам, до сих пор не умея и даже не пытаясь собрать из слогов целое слово. А поначалу у неё попросту не хватало сил его произнести, она могла только заставлять себя дышать и помнить, помнить, помнить, что погиб он, а не она. Память сохранила мельчайшие подробности, связанные с известием о его смерти: и то, как качалась под ногами земля, и то, как саднили ободранные пальцы, и то, как звучали слова: «Нет больше Фили… нет его», и то, как терпко пахло дымом трубочного зелья, и то, как от задавленных в груди рыданий сухо першило в горле и стылому воздуху не было места в лёгких. Дальнейшее милосердно заволокло туманом бесчувствия — не беспамятства, как можно было подумать, а душевного паралича, — и Сигрид в редкие минуты, когда можно было остановиться и подумать, морщила лоб, пытаясь понять, отчего ей не больно, когда должно быть больно, мучительно больно, невыносимо больно — так, что кричи, плачь — легче не станет. На смену недоумению обычно приходило малодушное облегчение: ничего не чувствовать и не страдать, казалось ей, было лучше, чем утопать в слезах, корчась в муках истерики. А вокруг почему-то жестоко продолжалась жизнь: погибших погребли с почестями, выжившие кто отправился в обратный путь — домой: или насовсем, или затем, чтобы вернуться, — кто принялся обживать неласковую, долго бывшую заброшенной, пострадавшую от огня, железа и гнева землю, особенно суровую из-за неотвратимо надвигавшейся зимы. Драконья пустошь и драконье логово не поддались бы слабым; Сигрид волей-неволей оказалась вовлечена в этот круговорот и однажды просто обнаружила себя частью этой жизни и этой силы. Проявлять слабость она не имела права, когда речь шла о выживании — не только её, но и всех остальных, потому что нужно было держаться друг за друга, чтобы пережить зиму. У неё, находящейся в странном очарованном оцепенении, даже не было выбора: для того чтобы вырваться из липкой паутины связей, потребовалось бы слишком много усилий. И она была не одна. Наверное, на второй или третий день после битвы отец подозвал её к себе. На развалины Дейла опускалась ночь, и шум лагеря постепенно затихал, на смену голосам приходил треск костров — валежник, который собирали в окрестностях, был влажный и давал больше дыма и искр, чем тепла. Но, если долго смотреть в огонь, высокое небо над разрушенным городом казалось темнее, а звёзды в частых прорехах сероватых облаков — бледнее, едва различимыми светлыми точками. Ветер, бродивший среди руин, в очередной раз сменил направление, и, когда Сигрид поднялась на ноги, чтобы подойти к отцу, от костра пахнуло ей в лицо едким дымным жаром. — Сигрид, — проговорил Бард, ободряющим жестом кладя руки ей на плечи, — мне нужна твоя помощь. У нас много раненых, и надо следить за тем, чтобы никто не голодал… А я и Баин будем очень заняты, — почему-то извиняющимся тоном добавил он. — Скоро зима, мы её не переживём, если не начнём восстанавливать город прямо сейчас… Она мельком, краешком сознания, отстранённо подумала, что так уже было когда-то. Давным-давно… Ей было, наверное, лет шесть-семь. Отец поставил её перед собой, присел, чтобы их глаза оказались на одном уровне, положил руки ей на плечи и просто сказал, что она достаточно взрослая, чтобы заботиться о братике и сестрёнке, и что этим она очень поможет ему. А она ответила: «Пап, ты не бойся за нас. Я сделаю всё, как ты хочешь». — Да, отец, я понимаю. Я всё сделаю, — она подняла голову и, возвращая себе тёплое, ненадолго согревшее ледяные руки детское воспоминание, бестрепетно встретила его взгляд, а ещё постаралась смягчить выражение закаменевшего от смерти лица, улыбнуться: — Не волнуйся о нас, хорошо? — Иногда мне кажется, что я требую от тебя слишком многого, — тяжело вздохнул Бард; в его волосах в свете огня неярко блеснуло несколько серебряных нитей — совсем недавно их ещё не было. — Хотел бы я, чтобы ты не знала иной заботы, кроме как подбирать туфельки в цвет платью. — Нет, совсем нет, — Сигрид качнула головой; это серебро — навсегда, это не снег, который растопило бы жаром близкого костра. — Разве это много? — она медленно выдохнула и вдохнула. — А такой заботы мне и даром не надо… Сделать так, чтобы седина растаяла, будто её и не бывало, она была не способна, но в её силах было сделать так, чтобы седины не стало больше. Сигрид снова улыбнулась — уже почти не вымученно, она быстро училась — и по тому, как на мгновение разгладилось его напряжённое лицо, поняла: она поступила правильно, как и тогда. И она беспокоилась о семье и негасимо горящем очаге, о доме и трапезах, она штопала прорехи в старой одежде и шила новую, она подсчитывала и берегла скудные припасы и думала о завтрашнем дне, она лечила и выхаживала раненых, ведь её отец теперь был королём, пусть пока и не коронованным, и она, дочь Барда, должна была служить примером стойкости как для своих младших брата и сестры, так и для погорельцев из Эсгарота, которые обрели приют в Дейле. К тому же она была женщиной. Извечной обязанностью женщины было встретить пришедших с поля брани воинов хлебом и вином, и заботой, и уютом, и любовью, и улыбкой, чего бы это ни стоило: победители, защитники, герои того заслуживали. Кто и когда вложил в её разум подобные мысли, кто и когда нашептал ей о долге и доле женщины? Мама, когда пела ей колыбельные на ночь в раннем детстве, о чём остались неясные, как многократно отражённое эхо, впечатления? Отец, когда, мучительно сдвинув брови, рассказывал о маме, умершей после рождения Тильды? Сердобольные соседки, когда сетовали на свои семьи, между делом приглядывая за детьми Барда? Подруги, когда делились мечтами о замужестве? Она не знала, да и не спрашивала, сейчас она просто послушно шла вперёд, не оборачиваясь, не спотыкаясь: споткнёшься — не найдешь сил подняться самостоятельно, не прося чьей-нибудь помощи. Случись такое, ей непременно пришлось бы говорить о том, что с ней происходит, — всё равно что заново ломать криво сросшиеся кости души. Так лучше, конечно, и цель благая, но некоторые увечья жить почти не мешают, а душевная хромота со стороны не видна. Наверное; но только тем, кто не станет приглядываться внимательнее, кто не чувствует сердцем, на что смотреть. Слова и события плохо откладывались в её памяти, как сны: от ярких и таких настоящих образов поутру остаются многокрасочные лоскутки на подушке, кусочки разноцветного стекла, из которых никак не сложить целый витраж — причудливую картину. Так было и с жизнью, кружащейся в череде дней и ночей: сознание цеплялось за какие-то случайные детали, сохраняя только их. От дома в Дейле — аромат дерева, идущий от заново рубленных дверей, косяков, оконных рам и грубоватой, тяжёлой, но добротно сработанной мебели, и витая белая и золотая стружка на полу, оставлявшая занозы, если наступить на неё босой пяткой; за лес платили полновесным золотом владыке Трандуилу и сплавляли его от самого Лихолесья по реке и озеру, пока не начался ледостав [1]. От еды — запах дыма костров и закопчённых котельных боков, запах мяса и печённых на раскалённых камнях пресных лепёшек; пищу в основном добывали охотой, но что-то привезли в дар от лесного короля, а чем-то поделились гномы, обосновавшиеся в Эреборе, к тому же, по счастью, дракон не тронул скот на берегах Долгого озера. От одежды — струящийся сквозь прорехи холод и появившиеся на пальцах из-за постоянного шитья мозоли; некогда было вязать — и не было ни шерсти, ни прялки, сгоревшей вместе с эсгаротским домом. От врачевания — вонь гнойных ран и ломкую заскорузлость окровавленных бинтов, которые приходилось отмачивать, кипятить, стирать, просушивать и снова пускать в дело; о, если бы он, тот, выжил, она не отходила бы от него, дневала и ночевала бы у его постели, но удержала бы здесь. От семьи — усталое молчание Барда по вечерам, иногда зачерпывавшего ложкой мимо тарелки, как-то резко вытянувшийся и повзрослевший — помрачневший — Баин, плач Тильды по ночам; отец и брат работали не покладая рук, а Тильде до сих пор снился полыхающий от драконьего огня Озёрный город. Что ещё? В один из дней к ним приблудилась трёхцветная кошка — голодная, тощая, пугливая. Кошку назвали Счастьем и оставили. Бард, отламывая кусочки от своего ломтя хлеба, всё посмеивался, что счастье надо кормить, чтобы его было больше. Вот и всё. Спроси кто, что было в эти дни с ней, — Сигрид не смогла бы ответить. Поначалу, когда они только обустраивались в Дейле, перевести дух было некогда, всего не упомнишь, а после, когда появился дом и скарб [2], когда жизнь вошла в глубокую колею, словно тележное колесо на наезженной дороге, запоминать и смысла не стало: один день был похож на второй, как две капли воды. Не Тильда и не отец — удивительно, но это Баин первым заподозрил что-то неладное. Улучив момент, когда Сигрид в одиночестве хлопотала на кухне, готовя обед — Тильду она как раз отправила за водой, спохватившись, что в кадке почти ничего не осталось, — он схватил её за руку, оттащил в укромный уголок и, крепко вцепившись в рукав её блузки, с явным подозрением спросил: — Сиг, что у тебя с лицом? — Запачкалось, да? — она безотчётно провела пальцами свободной руки по лбу, щекам, подбородку, почти не ощущая движения и прикосновений: кожа как будто одеревенела, окаменела, омертвела. — И когда только успела… Где именно? Что? Сажа, пыль, мука? …целыми днями на ногах, даже некогда глянуть на себя. Во что поглядеться? А хоть и в воду. На реке, где прорубь… — Нет там никакой грязи, — хмуро проговорил в ответ Баин, перехватил её вторую руку и сжал запястье — до хруста суставов; наверное, это было больно, но ничто в её сознании не отозвалось на голос протестующего против такого обращения тела. — Признавайся, что с тобой творится? …ничего; правда, ничего, только не нужно забывать, что это он умер, не я. — Со мной? — уточнила она, понимая, что должна что-то сказать в ответ — или лучше спросить, цепляясь за его слова, как за подсказку, выстраивая на них свои слова. Похоже, её решение оказалось неудачным, потому что брат помрачнел ещё сильнее. Сигрид недоуменно моргнула и совершенно искренне удивилась: — А что со мной? — Ты… улыбаешься. Всё время, — медленно проговорил он, не спуская с неё глаз и не отпуская её. — Это пугает, сестра. Сигрид пару мгновений молча смотрела на него, потом нахмурилась, резким движением высвободила руки и метнулась к столу. Бухнула на него глиняную миску с водой и наклонилась над ней. Старательно вгляделась. Из-за мелкой ряби и расходящихся кругов поначалу ничего не было видно, но вскоре поверхность воды снова стала гладкой, как зеркало. И тогда Сигрид ахнула, не сразу узнав в диковатого вида незнакомке себя. Сколько прошло со дня Битвы Пяти Воинств? Две недели, три, месяц? Больше? Она исхудала, лицо осунулось: щёки ввалились, выступили скулы. Взгляд был мутный, запавшие глаза, обведённые синевой, покраснели от дыма костров и очага, от забот и бессонных ночей. Светлая, чуть тронутая загаром — памятка лета — кожа обветрилась и шелушилась. Из небрежно причёсанных волос, наскоро собранных в пучок, выбивалась коротко и криво обрезанная прядка у левого виска. Бледные, потрескавшиеся от первых морозов и зимних ветров губы и вправду изгибались в лёгкой улыбке, растерянной и неловкой. Сигрид вскрикнула, отшатнулась, закрыла лицо руками и с силой провела по нему ладонями, истово надеясь, что так сумеет стереть с губ эту гадкую, омерзительную, чудовищную улыбку, неуместную и ненужную. — Сиг? — обеспокоенно окликнул её Баин. — Баин… — начала она, ещё не придумав, что скажет: слова трудно ворочались в груди, комком подступая к горлу. Она открыла было рот, но в этот самый момент кастрюля на очаге приподняла крышку и разразилась потоком пены, напугав дремавшую у очага кошку, которая с громким мявом скрылась под столом. Брат терпеливо ждал, переступая с ноги на ногу. Сигрид помешала закипевшую похлёбку, попробовала, готово ли, помахала раскрытой ладонью, разгоняя чад, подула на обожжённые пальцы — сгоряча схватилась за крышку голой рукой — и повернулась к Баину: — Со мной всё будет хорошо, — сказала она, едва размыкая сжатые в суровую нить [3] губы, и повторила, скорее себе, чем ему: — Со мной всё будет в порядке, — и потёрла ноющее запястье, на котором наливались синевой следы его пальцев в окружении чёрных пятен. — Спасибо, и… — она потерянно посмотрела на рукав блузки в таких же пятнах и осторожно потрогала их — жирная сажа. — Ох, и как я теперь это отстираю? Баин перевернул руки ужасно грязными — в копоти, мелких ожогах и сукровице из лопнувших мозолей — ладонями вверх и пристыженно наклонил голову: — Прости, Сиг, — виновато проговорил он. — Только из кузницы, отец сказал, что и обедать там будем, иначе до вечера не управимся. Нам ещё гвоздей ковать столько… Сигрид, слушая его объяснения, отложила ложку, ощупью нашла скамью, села, судорожно вздохнула и заплакала — слёзы прямо брызнули из глаз. — Сиг, ты чего… — Баин встал рядом, явно не зная, куда девать руки — ни обнять сестру, ни потрепать по щеке, обращая всё в шутку, — ну не плачь… Из-за стирки расстроилась? Так ты же сама сказала, что всё хорошо. Эй, хватит… — он помялся и преувеличенно бодро затараторил: — А знаешь, мастер Фрег учит нас ковать чёрные стрелы для стреломётов — помнишь, тех, гномьих? Пусть ещё какой-нибудь дракон к нам только сунется! — запальчиво пообещал он, помолчал и жалобно предложил: — Сиг… Может, тебе водички налить? Она помотала головой и, спохватившись, принялась вытирать лицо рукавом. Подняла глаза — что это на неё нашло, отчего тянет внутри, почему… почему ей так больно? Так, как должно было быть больно с самого начала, со дня битвы… со дня смерти Фили? И почему мир вдруг начал становиться полнее и объёмнее, как будто она пробуждается ото сна? Она смотрела на Баина, но видела не его: она видела прошедшие дни и себя в них, заново сживаясь со своими мыслями и не столько понимая, сколько ощущая всем телом, что срослась с коркой дней, как со струпом [4]: под этой коркой всё слишком тонко и нежно, чтобы походя небрежно содрать её. — А вот теперь у тебя сажа на щеках, — сказал Баин, потому что надо же было что-то сказать. Сигрид была очень благодарна ему за то, что он не требовал ответа: слёзы так стянули кожу, что ей казалось, будто от одного-единственного движения губ, от одного-единственного слова лицо потрескается. В дверях кухни показалась Тильда, с пыхтением тащившая ведро с водой. Она со стуком поставила его на лавку у очага и заявила, окинув сестру взглядом, прежде чем нырнуть под стол: — Сигри [5], ты лицо запачкала. И… ты плачешь? Сигрид спешно подхватила со стола полотенце и нарочито весело — откуда что взялось — проговорила, оттирая пятна и вместе с ними — следы слёз: — Да вот, похлёбка убежала. Кто же меня, такую неумеху, замуж возьмёт… …никто, правильно; да и не нужен мне никто и никогда не будет нужен. — А я знаю, кто, — ехидно отозвалась Тильда из-под стола, где ловила кошку, и фыркнула: — Только ты в его сторону и не смотришь. — Это о ком ещё? — насупился Баин, переводя взгляд со старшей сестры на младшую. — Ни о ком, — отрезала Сигрид, неожиданно для самой себя рассердившись всерьёз — её даже в жар бросило, опалило кожу на скулах, как огнём: онемение проходило, чувствительность возвращалась… возвращалась жизнь. — Не болтай ерунды, Тильда. Тильда выбралась из-под стола, выпрямилась, прижала к груди Счастье и с показным равнодушием пожала плечами; кошка зло щурилась и недовольно помахивала хвостом. Баин хлопнул ресницами и приоткрыл рот, как будто намеревался что-то спросить, но то ли ещё не был уверен, какой именно вопрос собирается задать, то ли вообще размышлял, стоит ли его задавать, этот вопрос. Точнее, хочет он услышать ответ на него или нет. А Сигрид, сверкнув на него глазами, бросила на стол замаранное полотенце, суетливо вскочила, нарезала хлеб, завернула в чистую тряпицу, налила в миску похлёбку, закрыла её крышкой, положила сверху хлеб и вручила всё Баину. Брат, похоже, ошеломлённый внезапной переменой в ней и оттого потерявший дар речи, опомниться не успел, как оказался за порогом дома со строгим наказом поторопиться обратно в кузницу, к отцу, а то еда остынет, — он, наверное, не прочь был расспросить Сигрид кое о чём, но такой возможности она ему не предоставила. Он и без того слишком многое о ней понял, кажется, — или слишком много знал изначально. Поражённая этой мыслью Сигрид застыла на пороге перед захлопнувшейся за братом дверью, комкая поясок: кто ещё заметил, что она бродит тенью самой себя, и как ей быть, если Баин решит всё-таки допытаться, почему так? Но к вечеру случившееся, очевидно, перестало Баина настолько занимать: как и стоило ожидать, когда он, вдоволь намахавшись молотом, приполз из кузницы, еле волоча ноги, наверное, последним, что его интересовало, было чудное поведение старшей сестры, — он почти задремал над тарелкой, забыв про ложку и подперев подбородок сбитым в кровь кулаком, и очнулся только тогда, когда Бард любовно взъерошил ему волосы: — Тебе здесь постелить, сынок? — Нет, пап, да, я не сплю, пап, — невпопад ляпнул Баин, сонно мотая головой. Сигрид, убиравшая со стола, украдкой улыбнулась — и отец улыбнулся ей в ответ, и Тильда тоже улыбнулась. Впервые за много ночей она спала спокойно — без сновидений, она точно знала: другие ночи дарили сны, смутные и тревожные, из-за которых она просыпалась, как от толчка, и долго смотрела в темноту перед собой, не помня и не понимая, что её так напугало. А на следующее утро её вырвало. Когда она вставала с постели, закружилась голова и тошнота подступила настолько внезапно, что пришлось крепко прижать ладонь к губам. Сигрид едва успела добежать до таза для умываний, чтобы согнуться над ним в три погибели — до спазмов в пустом желудке и лихорадочной дрожи, и после, с трудом выпрямившись, долго вытирала губы, чувствуя мерзкий кисловатый привкус во рту и насторожённо прислушиваясь к себе: что не так, где притаилась возможная болезнь? Если как следует подумать и вспомнить, то её с некоторых пор действительно мутило по утрам, но ведь ещё вчера ей жизнь была не мила. Оттого, верно, и тошно было — и она привычно не обращала внимания на утренние недомогания: всё её существование после Битвы Пяти Воинств было сплошным недомоганием. Недугом. Это от постоянного голода и скверной пищи скудный кусок в горло не лез, это от кухонного чада нередко подступала дурнота и гулко билась в висках кровь, это от холода по ночам сводило судорогами ноги… Не от… Не могло этого быть! Или… В камине безжизненной грудой лежал пепел — бело-серо-чёрная чешуйчатая шкура огня, растянутая на костях-углях, и остывший за ночь гладкий деревянный пол холодил босые ступни. Через окно в свинцовом переплёте в комнату вливался белый-белый, немного приглушённый мутноватым стеклом свет — оказалось, что снег давно лёг основательно, до весны, ровно засыпав улицы и крыши, русло реки и берега, дороги и предгорья, разгладив полотно мира. Полностью заснеженная Одинокая гора почти сливалась с пасмурным, но светлым небом — даже не светло-серым или белёсым, а каким-то серебристым, словно выкованным из легендарного гномьего митрила. Сигрид вздохнула, собралась с духом, подняла глаза к потолку и принялась считать дни, беззвучно шевеля губами, чтобы сосредоточиться и не сбиться. Ладони сами собой легли на живот. Она ещё не дошла до рокового значения в своём подсчёте, а ожившее только вчера сердце уже подсказало ей: да, правда.