His voice

      Яркий солнечный луч, заглянувший в комнату сквозь лёгкие белоснежные занавески, разбудил меня, скользнув по моему лицу, и я, сонно зевнув, перевернулась на другой бок, пытаясь скрыться от незваного гостя под одеялом. Но вновь погрузиться в сон мне так и не удалось: большие настенные часы, приобретённые совсем недавно, пробили десять часов утра. Пора было вставать.       Я с трудом открыла глаза и только через мгновение вспомнила, где нахожусь. Дом, в который мы с Эриком прибыли две недели назад, был огромным и до неприличия роскошным, что крайне смущало меня. Я привыкла к маленькой комнатке с низким потолком и небольшим окошком, в которой жила с семи лет, привыкла к трём кроватям и тумбочкам, стоявшим в ряд у стены, привыкла к тому, что живу в комнате не одна, а с Мэг и мадам Жири... А в этом доме у меня была собственная комната, которая, как мне казалось, не уступала по размерам балетному залу, в котором проходили тренировки танцовщиц кордебалета.       Интерьер в точности повторял вид моей гримёрной: та же ширма у входа, тот же туалетный столик, то же зеркало в позолоченной раме на стене, те же бесчисленные цветы в вазах, расставленных по периметру всей комнаты... Однако к привычным предметам мебели добавилась удобная кровать, отдалённо напоминавшая ту, что стояла в подземельях, а также вместительный шкаф, уже заполненный платьями, которые Эрик, проигнорировав мои просьбы, приобрёл у знакомого портного за баснословные деньги.       Когда я в первый раз зашла в эту комнату, у меня вырвался вздох восхищения, мне на мгновение показалось, что я всё ещё в Опере, что скоро спектакль, что Мэг сейчас ворвётся в помещение без стука, уже одетая в балетную пачку, и начнёт радостно рассказывать мне последние новости. Только недавно я наконец-то поняла, что Опера - это мой дом, расставание с которым далось мне нелегко.       Как я скучала по театру! Я привыкла к водовороту эмоций, к особой атмосфере, царившей в Опера Популер, к огромной сцене, на которой каждый вечер разыгрывались самые известные трагедии о любви, к аплодисментам, смущавшим и одновременно радовавшим меня... Теперь я была отрезана от мира, к которому так привыкла. По вечерам я часто вспоминала близких мне людей, оставшихся в Париже: мадам Жири, Мэг, Рауля, Ла Сорелли, с которой мы успели подружиться...       С горечью думала я о том, что теперь никто не принесёт свежих цветов на могилу моего отца. В эти моменты на мои глаза наворачивались слёзы, и я с трудом сдерживала тихие всхлипывания.       Я никогда не предполагала, что мне придётся уехать из Парижа, этот город стал мне родным, потому что я почти не помнила тех лет, которые прожила в Швеции. Мы с папой покинули мою родину, когда мне было всего лишь два года. Когда я пыталась вспомнить хоть что-нибудь, связанное с северной страной, перед моим мысленным взором появлялось серое небо, а в ушах далёким эхом раздавался шум моря. Это было всё, что я могла воспроизвести в своей памяти.       Через несколько дней после прибытия в особняк, стоявший на холме и возвышавшийся над небольшими домиками крохотной деревушки, я отправила в Париж три письма. Содержание писем было почти одинаковым, во всех трёх я объясняла своё исчезновение и просила адресатов не волноваться. Ответные письма пришли два дня спустя. С какой-то детской нежностью я перечитывала строчки, написанные мадам Жири: "Ты уже взрослая, моя девочка, и можешь сама принимать решения. Надеюсь, ты будешь счастлива с этим человеком. Не забывай нас, Кристина. Если будешь в Париже, обязательно навести нас." В конце этого письма рукой Мэг было написано: "Кристинка, ты не поверишь, барон дождался меня около моей гримёрной после "Дон Жуана" и пригласил в ресторан! Сегодня в семь часов вечера! Я так волнуюсь, подружка, он такой милый! Не забывай присылать мне письма. Скучаю. Мэг." Строчки эти были выведены дрожащей рукой, и, глядя на неровные очертания некоторых букв, я не могла сдержать улыбку: Мэг всё никак не могла поверить в то, что барон действительно испытывает к ней серьёзные чувства. Но я была уверена в том, что вскоре она поверит.       От Рауля и Ла Сорелли пришло одно письмо, что поразило меня до глубины души. Почерк Рауля всегда поражал меня своей красотой: каждая буква, казалось, выводилась долго и старательно, строчки шли так ровно и так близко друг к другу, что начинало рябить в глазах. Друг детства со свойственным ему спокойствием отреагировал на мой побег и только написал: "Ты сама распоряжаешься своей судьбой. Я знаю, ты любишь его, поэтому уехала с ним. Береги себя, Крошка Лотти. Твой любящий брат." Ла Сорелли же простодушно удивилась вспыхнувшей в моём сердце любви к "этому странному человеку", однако в конце своего послания, написанного на обороте того же письма, сделала маленькую приписку: "Однако я не сомневаюсь, что ты сделала правильный выбор, Кристина. Ты прислушалась к своему сердцу, и оно подсказало тебе. Надеюсь, мы вскоре увидимся. Элен."       Сложенные пополам листки я положила в украшенную резными узорами шкатулку и почти каждый вечер доставала их, чтобы перечитать и вновь вспомнить своих друзей. Да, моё сердце снова и снова пронзал укол горечи, но я не могла жить, забыв про этих людей. Они были дороги мне.       Я вскочила с постели и, подбежав к окну, распахнула его настежь, с удовольствием вдыхая чистый свежий воздух. Моя комната находилась на втором этаже, и отсюда открывался чудесный вид на долину и извивавшуюся по ней речку с прозрачной холодной водой. Где-то вдалеке начинался лес, угрюмый шум которого доносился до меня с порывами тёплого ветра. Я посмотрела на голубое небо, на котором не просматривалось ни единого облачка, и с радостью поняла, что день обещает быть солнечным. Действительно, уже не один, а несколько лучиков солнца проникли в мою спальню, окутывая всё вокруг золотистым сиянием.       Сегодня я решила надеть одно из самых простых платьев в моей гардеробе. Наряд, сшитый из шёлка глубокого синего оттенка, с небольшим декольте. Никаких украшений, кроме моего любимого скрипичного ключика на золотой цепочке.       Расчесав волосы и оставив их распущенными, я, мельком посмотрев в зеркало, выбежала из комнаты в коридор.

***

       - Доброе утро! - радостно поздоровалась я, садясь на краешек стула. - Всё хорошо?        - Доброе. Да! - коротко ответил маэстро, не отрывая глаз от газеты, которую он внимательно изучал до моего появления в столовой.        - Вас всё ещё ищут? - спросила я, осторожно беря в руки чашку кофе и делая маленький глоток.        - Да. Никак не успокоятся! - хмуро произнёс он.        - В газете написано что-то про Вас?        - Нет, там... По правде говоря, там написано про тебя.        - Про меня?! - с нескрываемым изумлением воскликнула я. - И... И что же?        - "Закат триумфа: примадонна Опера Популер исчезает со сцены во время премьеры "Торжествующего Дон Жуана"!"! - процитировал Эрик с некоторым сарказмом в голосе.       Я широко открыла глаза, в немом удивлении глядя на него. Мне внезапно стало так неуютно, что у меня возникло странное желание покинуть столовую.        - Меня тоже ищут?        - Хотели. Расспрашивали Антуанетту и виконта... - Эрик бегло просмотрел статью. - Но они сказали, что ты всего лишь решила закончить карьеру певицы и уехала. У директоров есть заявление о твоём увольнении, так что никому и в голову не придёт разыскивать тебя. Многие актрисы предпочитают не давать о себе знать, когда решают уйти из театра и посвятить свою жизнь какому-нибудь другому занятию.       Я кивнула и тихонько вздохнула. Мне опять стало грустно.        - Я скучаю по Опера Популер. Мне так не хватает этого вихря радости, горя, печали и восторга, который появляется на сцене во время спектакля! - уголки моих губ чуть приподнялись в слабой улыбке. - Я скучаю по тем дням, когда я была обыкновенной хористкой, когда все скандалы и козни, подстраиваемые актёрами друг против друга, обходили меня стороной, когда я могла ощущать всю магию театра...        - Если хочешь, мы можем возобновить уроки пения! - предложил маэстро, внимательно слушавший меня.        - Да. Я бы очень хотела снова петь! - обрадованно воскликнула я. - Пение и музыка - это самое прекрасное, что есть на свете! Так мне кажется... - я покраснела, искоса посмотрев на собеседника.        - Мне тоже... - мягко произнёс он. - Но ты всё равно прекраснее...       Я смущённо улыбнулась, вновь опуская взгляд. Его комплименты, всегда такие нерешительные и необычные, вгоняли меня в краску. Эрик продолжал смотреть на меня, но я делала вид, что не замечаю тяжести его взгляда.       Белая полумаска маэстро, оставленная им в подземельях, сменилась другой, похожей на первую. Он всё-таки скрывал от меня своё лицо, словно всё ещё чего-то опасался. Иногда я с грустью думала о том, что он воспринял моё признание в подземельях Опера Популер только как попытку успокоить его. Но это было не так!       А сегодня, в такой прекрасный ясный день, у меня появилась отличная идея. Сначала я пыталась отогнать внезапно появившуюся мысль, уверяя себя в том, что Эрик ни за что не согласится, но теперь, поборов робость, я смогла произнести:        - Эрик, сегодня такой чудесный день! Может, устроим пикник в саду?