Post scriptum

      Балему приходилось слышать, как слуги украдкой называли парадную резиденцию матери «Кольями», но ему самому шпили дворца напоминали острые зубы глубоководной рыбины. Воображаемая рыба будто бы только что отведала сырого мяса, а виной всему — закатное солнце, окатившее весь дворец гранатовым, почти кровавым цветом. Оконные проёмы, вытянутые и узкие, как медицинские пробирки, были непомерно огромными, и издалека казались нарисованными на стенах чёрными чернилами. Балем всегда с нетерпением ждал возможности сюда приехать, но, стоило замку показаться на горизонте, как радостное нетерпение сменялось волнением, даже страхом. Замок был единственным рукотворным сооружением в округе, среди каменистых утёсов грязно-фиолетового цвета и изумрудных деревьев, цепляющихся за них тощими извилистыми корнями. Вокруг взлётно-посадочной площадки белели цветы, лепестки которых были сплошь покрыты сеточкой золотистых прожилок, но Балем уже знал, что цветы не принадлежат этой планете. Мама любила их, потому и велела высаживать здесь на время своего пребывания. Обычно инопланетные цветы увядали быстро, не выдерживая разлуки с родной атмосферой.       Он не любил её замок. Мама и сама бывала здесь не так уж часто, а, когда бывала, то недолго. Если ей удавалось задержаться хотя бы на лишние сутки, она посылала за ним. Это называлось «приглашением», но ему и в голову не могло прийти хоть раз отказаться, какой бы ни была нагрузка в Академии, где он жил и учился в последние несколько лет. Слишком редкая это была возможность — прикоснуться к её руке, быть по-настоящему рядом и говорить с ней самой, а не с её голографической проекцией. Но каждая встреча омрачалась необходимостью возвращаться сюда, прямиком в пасть к голодной глубоководной рыбине.       Ещё из окна корабля, он уже видел целую процессию, прибывшую для встречи. Впереди плыл, не касаясь пола, непомерно огромный открытый паланкин-самоход, на котором хватило бы места для десятка Балемов. С каждой из четырёх сторон паланкина — по маленькой резной голове. Головы напоминали человеческие и были совершенно лысыми, если не считать пары загнутых назад рогов, торчащих из основания лба. Глаза украшений смотрели неприветливо и злобно, будто уже предвкушая, как придётся волочить на себе очередного сопляка-лордёныша, для которого ниже его достоинства встать и пройтись ногами по земле.       Основную часть процессии составляли модули в торжественно-белых одеждах. Их одинаковые, искусственно-радостные выражения лиц заставляли поёжиться. Паланкин сопровождали и слуги, всего двое, оба незнакомые. Один из них был гибридом человека и какого-то большого косматого зверя, вероятно, медведя. Даже сутулясь, он возвышался над остальной процессией на полторы головы, лицо его было слегка сплюснуто, глаза едва заметны из-за тяжёлых бровей-гусениц, а на руках — чёрные когти, похожие на хитиновые жучиные панцири. В том, что в генах второго провожатого была хоть одна человеческая часть, Балем сомневался: сходство с человеком ограничивалось разве что количеством конечностей. Кожа второго была нежно-розового цвета, но от света играла то переливами фиолетового, то зелёного. Руки перепончатые, как у жабы, а за спиной сложены такие же перепончатые крылья. Глаз у него был всего один — бирюзовый, посреди лба, вместо волос — какие-то странные отростки, напоминающие иглы морского ежа.       — Молодой лорд Балем, леди Серафи ожидает вас в тронном зале, — заговорил второй провожатый, и Балем отметил, что у него не один, а два ряда мелких, но острых зубов, а голос, хоть и громкий, как будто булькающий, склизкий.       Балем, как учили, кивнул, стараясь не выдать смятения. Обычно мама не устраивала для него официальных, парадных встреч, но, похоже, теперь рассудила, что он уже достаточно взрослый. Когда Балем спустился с палубы космолёта вниз, позволив гравитационному столпу мягко поставить себя на землю, тот из провожатых, который был похож на медведя, ни слова не говоря, схватил его за пояс, поднял и осторожно усадил в висящий в воздухе паланкин. Балем и опомниться не успел. Он хотел поблагодарить провожатого, но прикусил язык — его учили, что титулованной особе негоже говорить со слугами без крайней на то необходимости.       Широкий паланкин показался вдруг тесным и неудобным, и Балем заёрзал на месте, опасаясь, что, стоит паланкину дёрнуться, резко затормозить, и он не сумеет удержаться. Он машинально схватился за одну из лысых голов-украшений, но отдёрнул руку, смешно, но потому что опасался ещё сильнее разозлить и без того сердитую голову. Паланкин плыл мягко, но стремительно. Модули, составлявшие хвост процессии, разошлись по сторонам, пропуская его и провожатых вперёд, как будто расступились воды бурного белого потока, и Балем нырнул в него с головой, ожидая, что волны вот-вот сойдутся вновь. Он даже дыхание задержал, выдохнув, только когда модули уже остались за спиной.       За башни замка опускалось местное солнце, яркое и горячее, и смотреть на него было больно, поэтому, вопреки этикету, Балем позволил себе опустить голову и сосредоточился на длинных тенях, плывших вслед за ним, провожатыми и неудобным сердитым паланкином. Тени были вытянутыми, длинноногими, немного напоминали лысые деревья.       Парадный вход сторожили два каменных изваяния с львиными головами на теле ящерицы. Пасть одной из голов застыла в вечном оскале-улыбке, вторая смотрела с настороженно-подозрительным выражением, чуть-чуть щурясь. Несколько лет назад Балему было позволено, в отсутствие матери, погулять по округе, и он первым делом оседлал одно из изваяний, то самое, голова которого улыбалась. Сейчас ему такое поведение бы уже не простилось. Непростительной была бы и попытка сейчас протянуть руку и попытаться дотронуться до стены замка. Балем отчего-то был уверен, что, несмотря на тёплую погоду, отвесная, гладкая стена на ощупь холоднее льда.       В замке было прохладно и неестественно тихо. Тягучая и тяжёлая тишина, навалилась на плечи, как будто на него сверху набросили плащ с капюшоном, и он услышал, как колотится собственное сердце. Тишина пугала, и он старался сосредоточиться на скрипе сапог провожатых, на ровно вышагивающих сзади модулях. Топот чужих ботинок сейчас был приятнее самой изящной мелодии.       До большой залы — анфилада парадных комнат, где во время торжественных приёмов накрывают столы с яствами, и где под живую музыку вновь и вновь повторяют одни и те же па разодетые пары. Балем пока не принимал участия в таких мероприятиях, но наблюдать со стороны ему уже приходилось, и он думал, что живые гости мало чем отличались от модулей — такие же искусственные улыбки на лицах, такие же однотипные одежды.       Каждая зала анфилады была своего цвета, отделана по-своему, и каждая предназначалась для определённого типа гостей. Балем помнил: красная, на стенах которой были фигурные медальоны, — для военных; зелёная, с диваном-переростком, вытянувшимся вдоль всей правой стены, и левой стеной, состоящей целиком из одного большого зеркала, — для дам; золотисто-синяя с шёлковыми полотнами на стенах — для знатных мужчин… От красок немного рябило в глазах, и попытка опустить взгляд к полу на сей раз ни к чему не привела — пол был вымощен разноцветной узорчатой плиткой, будто светящейся изнутри.       Паланкин очень мягко затормозил перед входом в парадный зал, где мама обычно принимала самых знатных гостей. Все мысли о мёртвом замке, об острых зубах и когтях провожатых, о механических улыбках модулей и рыбьих клыках, разом растаяли, как тонкая льдинка на солнце. И осталась только радость, потому что за закрытыми дверями сейчас ждала мама.       Модули, маршировавшие за спиной, замерли — все разом. Когда двери раскрылись, беззвучно разъехавшись в стороны, внутрь двинулись лишь Балем и двое слуг-провожатых, которые, в прочем, переступив порог, так и остались стоять у дверей, склонив свои мохнатую и игольчатую головы.       — Молодой лорд Балем Абрасакс! — пробулькал вновь второй провожатый.       Мама, сидевшая на троне, кивнула, и Балем невольно вытянулся всем телом.       — Можете идти, — говорила она тихо, даже немного приглушённо, но большего и не требовалось — стоило ей разомкнуть губы, как всё вокруг будто бы замирало, и окружающие с жадностью ловили каждое её слово.       — Леди, — синхронно сказали провожатые за спиной Балема, и он услышал, как они удаляются, оставляя их с матерью наедине.       Трону знатной особы полагается стоять на возвышении, но, по велению мамы, возвышение состояло из всего одной ступени, взобраться на которую не составило бы труда даже ребёнку, чего уж говорить о Балеме, который за последний год вырос почти на десять сантиметров. И он соскочил с паланкина и почти побежал, перемахнув через ступень и остановившись у самого трона. Ему так хотелось обнять её, но она, он уже понял, ждала сейчас другого. Формальность, но не зря же его учат этому в Академии. И Балем, сделав над собой усилие, поклонился и поцеловал протянутую ему маленькую руку, будто и не живую, из плоти и крови, а из тонкого фарфора.       Мама одарила его благосклонной улыбкой, и сама привлекла к себе, крепко обняв. От неё пахло цветами, быть может, теми самыми, с золотистыми прожилками. Это был запах дома. Не безжизненного мрачного замка, но его владелицы, а там, где она — дом.       — Дай на тебя посмотреть, — её маленькие ладони легли ему на щёки. — Как же ты вырос!..       Балем был готов расплыться в улыбке, но, когда он увидел выражение маминых глаз, улыбка растаяла, и от неё не осталось и бледной тени. Балем прикусил нижнюю губу. Иногда, нервничая, он прокусывал нижнюю губу до крови. Воспитательница в Академии, заметив это, устраивала ему выволочки — лорду следует быть спокойным, собранным и уверенным, лорд не должен грызть ногти и кусать губы… Всё это он знал наизусть и старался избавиться от «дурацкой привычки», но иногда совладать с собой не удавалось.       — Что случилось, мама?..       — Ничего, милый… Просто мне так жаль, что мы редко видимся. Кажется, ещё вчера ты был совсем крохотным, а сейчас, гляди, скоро меня перерастёшь. Мне так хотелось проводить с тобой больше времени, пока ты ещё ребёнок…       — Но, мама, я же буду рядом, даже когда вырасту…       — Конечно, мой милый, — она вновь тепло улыбнулась. — Конечно.       Мама тоже изменилась с момента их последней встречи. Сейчас, вблизи, он видел, что она выглядела уставшей. Обычно яркая, светящаяся, она как будто потеряла часть своего сияния, потускнела, как крыло бабочки, если за него случайно ухватиться пальцами. Но это была его мама, и, когда она смотрела на него, как сейчас, он точно знал, что она — самая красивая мама во всей вселенной.       Солнце уже зашло, и за окном расправила крылья ночь. Мамины любимые цветы в темноте светились мягким оранжевым цветом, а, если посмотреть на небо, были видны крохотные капли-звёзды и две Луны, одна, большая, увесистая, идеально-круглая, а вторая поменьше, сейчас с двумя краешками-иголками.       — В Академии всё хорошо? — спросила она, как он думал, скорее по привычке, потому что ещё вчера её голограмма навещала его, и он подробно рассказывал ей о учёбе, необходимости просыпаться с самого утра и о невыносимых занятиях танцами.       Он никак не мог совладать с собственными ногами, которые на время занятий превращались в чужие, неуклюжие, почти неуправляемые. И, что ещё важнее, никак не мог взять в толк, зачем ему танцы, и почему он обязан ими заниматься. Будь его воля, предпочёл бы учиться стрелять или скользить на гравитационных ботинках, но мама только головой качала в ответ на такие предложения.       — Другие ребята меня сторонятся, — сам не зная, зачем, вдруг сказал он. — Я ничего им не сделал, а они как будто заранее меня не любят.       — А зачем они тебе? — мама выглядела удивлённой. — Ты же не обязан с ними водится, в конце концов, никто из них тебе не ровня, это ты уже должен понимать.       — Но…       Не сказать, что у него был повод, чтобы жаловаться. Другие мальчишки иногда ругались, даже дрались, но его, Балема, никогда никто и пальцем не тронул. Только вот иногда ему даже хотелось, чтобы его, а не другого мальчишку подкараулили бы после занятий и поколотили. Он бы сначала разозлился, дал сдачи, но не стал бы жаловаться никому из преподавателей или воспитателей. И, увидев это, его бы, может быть, простили, приняли…       — Всегда будут люди, которые завидуют, — продолжила мама. — К этому лучше привыкнуть сейчас, ты же Абрасакс, и тебя ждёт большое будущее, гораздо больше, чем у них всех вместе взятых, — она сжала его руку. — Поэтому не обращай на них внимания.       — Да, мама.       Ему так хотелось объяснить, растолковать, что никто его не обижает, не дразнит, не завидует, уж по крайней мере открыто, но слова, готовые сложиться в целые фразы, так и застряли в горле, и он вновь прикусил губу. Мама может опять расстроиться, а этого он хочет меньше всего на свете.       — Балем, я ведь не просто так тебя сегодня пригласила. Сегодня я хочу тебе кое-что показать, и время уже почти подошло. Дай руку.       Её ладонь была тёплой и сухой, держала она крепко. Балем понял, что сейчас они переместятся, вот только не знал, куда именно. Мама прикоснулась к едва заметному, похожему на большую родинку датчику за ухом, и перед глазами замельтешили пёстрые точки, из которых постепенно стала складываться целая картинка.       В следующий момент они уже стояли посреди шумной залитой солнечными лучами улицы. Город был Балему незнаком, а приземистые, на вид деревянные домики с цветными оконными стёклами казались скорее иллюстрацией к детской сказке, чем настоящими домами, где могут жить настоящие люди. «Настоящие люди» в округе тоже были, и немало. И они все куда-то очень спешили. Балем едва не отшатнулся, запоздало вспоминая, что сейчас, здесь, никто, кроме мамы, не может его толкнуть, прикоснуться или наступить на ногу. Они, на самом-то деле, всё ещё стояли в тронном зале, но при этом стали проекцией, и могли теперь наблюдать за безымянным для Балема городом и даже перемещаться по нему, если хотели. Когда Балема только-только этому научили, он часто таким образом гулял по незнакомым планетам, куда только мог переместиться. Но вскоре осознал, что, когда гуляешь так, солнце не греет, нельзя дотронуться до воды в фонтане, невозможно подойти и купить у торговца аппетитный ярко-красный леденец, и на самом деле всё вокруг — простая движущаяся картинка.       Балема с мамой никто не мог толкнуть, но невидимыми для окружающих они не были, и вот уже маленькая светловолосая девочка, раза в два младше Балема, ткнула в них крохотным пальчиком и громогласно разрыдалась на всю улицу. Её мама, держащая её за руку, застыла, удивлённо моргая. Глаза у неё были аквамариновые, Балем ещё никогда таких не видел, по крайней мере, у людей без генных модификаций.       Он украдкой взглянул на мамин профиль — обычно, перемещаясь таким образом, она старалась быть осторожной, не попадаться на глаза местным, его учила поступать так же. Но мама смотрела спокойно, слегка прикрыв глаза.       — Леди Серафи? — услышал Балем голос, понимая, что это работает мамин передатчик.       — Можете начинать.       Что именно начинать, он не понимал до самого последнего момента. Если бы понял, то, возможно, малодушно сбежал бы, вырвался из маминой хватки, даже понимая, что она будет разочарована. Но он не понимал, а мама держала крепко, стиснула так, что руке стало больно. Мама смотрела наверх, в небо, будто бы не замечая слепящего яркого солнца. Балем посмотрел тоже, пытаясь понять, что же она выискивает: птицу, облако, а, может, космолёт?..       Солнце погасло, выключилось, как электрическая лампочка. Конечно же, это было невозможно, и не один Балем так подумал: окружающие люди, замедляли бег, останавливались, изумлённо смотрели сначала друг на друга, будто только заметив, что на улице они не одни, а затем — наверх. На Балема с мамой больше никто не обращал внимания.       А сверху спускался корабль, подобных которому Балем ни разу в жизни не видел. Больше всего он походил на зависшего в небе огромного кита с тяжёлой на вид передней частью и узкой хвостовой. Огромный, очень медлительный, корабль опускался вниз.       — Он сейчас не только здесь, — сказала мама. — Это лишь один из многих.       — Мама, что это? Зачем это?       — Это Жатва, милый, — сказала она и сжала его руку с такой силой, что он едва не вскрикнул. — Смотри внимательно. Если бы она не велела смотреть, он бы закрыл глаза. И он смотрел, а из матового брюха «кита» вылетел рой чёрных точек, которые, приближаясь, разрастались и оборачивались странными уродливыми существами с пустыми безжизненными глазами. Слышал, как закричали люди, видел, как бросились бежать, и как у них не получилось, потому что существа, спускающиеся с неба, оказались быстрее. И видел, как та самая маленькая девочка, тыкавшая в него пальцем, исчезает под ногами людского потока, слышал, как протяжно воет её мама. После всего, вспоминая это снова и снова, он говорил себе, что девочке повезло. На тех, кому повезло меньше, он смотрел и смотрел, чувствуя, как держит за руку мама. Смотрел до тех пор, пока глаза не заволокла чёрная пелена, и не умерли все звуки в ушах.       Он пришёл в себя на холодном полу тронного зала, рядом сидела встревоженная мама.       — Зачем? — только и сумел вымолвить он. — Мама, за что?..       Она помогла ему встать, молча прижала к себе и не отпускала. Он чувствовал её горячее, частое дыхание на собственной макушке.       — Ты Абрасакс, милый. И ты должен знать, какой ценой нам достаётся то, что мы имеем. Это жизнь, и так — тоже создаётся жизнь. Твоя, моя, жизнь многих важных, хороших людей. Запомни это. И вспоминай каждый раз, когда будет наступать время для очередной Жатвы.       — Те люди… Они же…       — Скоро начнутся работы по очистке планеты, и она снова будет засеяна, милый. Миллиарды людей будут жить, умирать, любить, ненавидеть, радоваться, печалиться… У них будет очень много времени.       — Много времени?.. — он попробовал эту фразу на вкус. — Но ведь они такие же, как мы, как же?..       — Нет, — оборвала его мама резко и серьёзно. — Они не такие же, как мы, Балем. Они совсем не такие.       Он молчал, и перед его внутренним взором снова и снова плакала маленькая девочка, держащая за руку маму так, как он держал свою.