Post scriptum

      На время каникул Академия засыпала. Светлые, стерильно-чистые коридоры пустели, и их покой нарушался лишь изредка — торопливой поступью припозднившихся с отъездом учеников. Балем знал, что уже скоро стихнут и они. Занятия кончились, желающих остаться в здешних, неожиданно ставших тесными, стенах почти не было.       Балем остался, как неоднократно до этого. Когда он, ещё мальчишка с дрожащими коленками и срывающимся голосом, впервые заявил матери, что хотел бы провести каникулы в Академии, он в глубине души рассчитывал, что она запретит. И снова будут Колья, снова давящая на виски тишина, снова ожидание, когда мать высвободится из оков нескончаемых дел и неизбежных встреч — и будет рядом… Но она согласилась. Он уже взрослый. Он вправе решать.       Позже, спустя несколько лет, Балем осознал: после его реакции на Жатву мать была в нём разочарована. А ещё, если его матери и хотелось с ним видеться, то леди Серафи Абрасакс, единственную наследницу рода Абрасаксов, вечно занятую, уставшую, сложившаяся ситуация устраивала. Больше не было необходимости вырываться в Колья ради личной встречи, почти украдкой. Он как будто отпустил её, снял с неё обязательства претворяться «мамой»…       От таких мыслей начинала кружиться голова, поэтому Балем не любил об этом думать. Обычно, когда подобные мысли возвращались, точно назойливая мошкара, он, чтобы отвлечься, садился за электронную тетрадь и переписывал очередной конспект. В детстве учителя жаловались на его неразборчивый почерк, но в последние годы никто не посмел бы делать подобных замечаний, и не мудрено — сейчас его почерк был безупречен. Некогда Балем мог вот так, часами просиживать над записями, с нарочитой аккуратностью выводя каждое слово. Буквы не давались, пускались в пляс, разъезжались в ширь или вытягивались в высоту, а он стирал, переписывал, опять стирал… В такие моменты в голове воцарялась приятная пустота, и в ней эхом отдавались лишь отзвуки очередной буквы, очередного слова, которое, только будучи написанным безукоризненно, могло, наконец, наполниться смыслом и зазвучать по-настоящему…       В какой-то момент один мальчик сумел одержать победу в войне с несколькими десятками букв. Балем подозревал, что кто-то из его преподавателей счёл эту победу своей, педагогической, но переубеждать никого не видел смысла. Выиграв войну с почерком, Балем почти не ощутил удовлетворения. Собственными руками он лишил себя возможности отключаться от реальности, несколько дней ходил по школьным коридорам, будто в полусне, не зная, что делать дальше. А потом принялся снова переписывать собственные записи. Особого смысла в это не было, но линии-строчки выверенных букв выглядели красиво.       Тогда же он впервые осознал, что настоящая красота пряталась среди ровных рядов букв, отражалась в вычищенном до блеска полу комнаты и забиралась под воротник отглаженной рубашки. Она приносила спокойствие. Беспокойство же — грязь на руках, лице или одежде, жирные пятна чужих пальцев на экране электронной тетради, бесстыдно кружащая по комнате пыль, оставленная не на своём месте сумка… Этого он научился избегать.       А вот чего не удавалось избегать — так это чужих взглядов. Учителя и воспитатели хвалили, но было в их похвале, а особенно во взглядах что-то холодное и искусственное, как у модулей. Разве что модули запрограммированы на улыбки, а люди зачастую и улыбнуться себя не утруждают. Для них — сказал: «Молодец», — и задача выполнена, подопечный поощрён. Но важнее всего не слова, а то, как при этом смотрят. Балем осознавал, что на него смотрят настороженно. Не со страхом, но с подозрением, как будто сомневаются, что он — это действительно он, а не какой-то чужак, примеривший, забавы ради, его личину. Но хуже были одноклассники, потому что они не молчали. К нему, как и прежде, обычно не цеплялись, но, он мог поклясться, что, где был он и другие ребята, обязательно присутствовал и их шепоток. Он почти стал материальным и следовал попятам, куда бы Балем ни шёл. Взгляды украдкой, шелест голосов, невнятный смешок-другой за спиной — стали его постоянными спутниками в учебное время. Он иной раз ловил себя на том, как собственная рука до боли в подушечках пальцев вгрызается в кромку стола, или как по шее сзади пробегают мурашки, и от этого передёргивает. Иногда кружилась голова.       Каникулы были порой для передышки и восстановления сил. Безусловно, Академия не становилась, не могла стать местом полного уединения — некоторые воспитатели и преподаватели не покидали её стен и на время каникул, иногда оставались и другие мальчики, чаще всего те, кого не могли забрать домой занятые родители. Но это было так ничтожно мало, что Балем мог себе позволить днями ни с кем не разговаривать, никого не слышать, если, конечно, по голофону не звонила мать. И он мог почти не покидать своей комнаты, разве что изредка наведываясь в местную столовую, где, в прочем, встречался чаще всего только с обслугой-модулями, а уж у них его молчаливость вопросов не вызывала.       К ночи, когда от шагов за дверью остались разве что воспоминания, Балем покинул убежище. На каникулах комендантский час, принятый в учебное время, отменяли, и можно было свободно ходить по коридорам Академии, не опасаясь, что бдительному воспитателю вздумается тебя этим попрекать. Обычный яркий свет в широких тоннелях-коридорах угасал, оставляя только слабое тёплое свечение. Новая мода на архитектуру давала о себе знать — Балем помнил, лет десять назад над головами учащихся нависали грузные люстры, того и гляди грозящие сорваться вниз. Люстры пропали, уступив место светящимся стенам, полу и потолку. Тогда же прежде серый коридор превратился в янтарный, светящийся. Модули-уборщики поддерживали коридор в неизменной чистоте, невзирая на попытки студентов его замарать, и в панелях на стенах можно было разглядеть тень собственного отражения.       Или чужого отражения. Балем никак не ожидал кого-то встретить в такой час, он был неосторожен, и потому почти попался, едва не столкнувшись лоб в лоб с двумя воспитателями, шагающими в его сторону из перпендикулярного коридора-рукава. Но они были заняты разговором, а он вовремя заметил их отражения в боковой панели стены. И, не помня себя, заскочил в ближайшую комнату, оказавшуюся чужой пустующей спальней. Спрятаться было первой реакцией, несмотря на то, что особого смысла в этом не было: его могли встретить разве что вежливым вопросом, всё ли в порядке, и отчего ему так поздно вздумалось побродить. Но Балему не хотелось ни с кем встречаться, и он затаился.       — Оставлять его без причины Виракти бы не стали, — услышал Балем обрывок фразы.       — Жуть, — послышался лаконичный ответ.       Одного, точнее одну из говорящих Балем сразу узнал — Бёата, воспитательница, которую мальчишки прозвали Ухокрылкой. Балему её уши крылья не напоминали, но он привычно про себя называл её именно так. Как и все воспитатели, она была сплайсом, очевидно, с существом, похожим на собаку, и её отличали длинные обвисшие уши, полностью скрывавшие ушные раковины. Из-за этой особенности, Бёата плохо слышала и сама говорила громче других воспитателей. Можно было подумать, что она постоянно орёт из-за вконец сдавших нервов, но на самом деле именно она, из всего персонала, отличалась редким терпением и добродушием.       — Леди Абрасакс опять своего оставила? — тем временем осведомился второй голос, тот самый, что недавно ужасался неизвестно чему.       — А то как же, — ворчливо отозвалась Бёата. — О чём она только думает? Они ж всего раз растут! А она его и не навещает толком. Другая б на её месте про всё забыла, первый ребёнок же!.. На мальчонке вечно лица нет, ходит, как прибитый, чуть что — дёргается сразу. А мамаша, знай себе, блистает со всех экранов!       — Думаешь, из-за отца его?..       — Да кто ж их разберёт…       К голове прилила кровь, и Балем схватился за стену, едва не выдав себя. Голоса удалялись, и даже визгливые интонации Бёаты утонули в глубине коридора, а Балем не мог сдвинуться с места, пошевелить и пальцем.       — «Так вот, значит!..»       Сердце, казалось, было готово разорваться на части, от кома в горле было тяжело дышать. Они думают, что мать его бросила?! Да как смеет эта жалкая сплайса говорить о его матери в таком тоне?! Что она, за всю жизнь не видевшая ничего, кроме стен Академии, может знать об управлении огромной корпорацией?! Как смеет осуждать его мать?! Да если бы он сам хотел!..       Он едва не сорвался с места, чтобы догнать воспитателей, высказать всё в лицо этому ничтожеству, но чувствовал, как по щекам уже бегут злые, гневные слёзы. Лорд не должен показывать таких эмоций, лорд должен быть холоден и спокоен, лорд…       Балем осел на пол и беспомощно разрыдался. И волна гнева схлынула, вместо неё в голове крутилась лишь одна фраза, которую он бы так хотел прогнать из мыслей, но не мог: «Нет, они не думают, что мать его бросила, они это знают».       Он зажал руками уши, словно голоса воспитателей вдруг вернулись, закрыл глаза, стараясь сдержать слёзы. И потому не заметил сразу, как дверь чужой спальни, ставшей его укрытием, приоткрылась, и на пороге появилась чья-то фигура.       — Ну и ну… — протянул мальчишеский голос. — Ухокрылка была на высоте. Мало того, что она мёртвого разбудит, так ещё и как сказанула-то! Сразу видно — к месту, ко времени.       Взгляд Балема испуганно метнулся к вошедшему. Высокий, почти на полголовы выше Балема, светловолосый, с узким лупоглазым лицом. Очень знакомым лицом. Балем не сумел выудить из памяти имени обладателя, вероятно, он его и не знал, зато помнил, что этот мальчик — один из старших.       — Что же ты, сидишь и ревёшь, когда надо было поставить балаболку на место? — скучающим тоном осведомился мальчик. — Луам Анкур. Не пялься на меня так, мы не знакомы, хотя я-то тебя знаю, Абрасакс.       У Балема всё внутри похолодело. Луам произнёс его фамилию так, будто был готов вот-вот в него плюнуть. Фамилия самого Анкура тоже как будто бы и вертелась на языке, но Балем никак не мог вспомнить, где её слышал.       — Так значит, твоя мамаша видеть тебя лишний раз не хочет из-за твоего покойного папаши? — нарочито весёлым голосом спросил Луам.       Балем позабыл про слёзы и вскочил с пола, и Луам, явно не ожидавший такой прыти, отшатнулся с удивлением.       — Как ты смеешь?!       — Ой, да брось, история вашей семьи — достояние общественности. Через пару десятков лет, небось, в школе будем слушать, как одна наивная, но очень богатая аристократка выскочила замуж за чокнутого модернизатора, вздумавшего учинить революцию среди знати и заставить всех отказаться от Регенекса. И как жена потом его заказала…       Луам был больше Балема. Крепче, сильнее. И поэтому от первого удара не упал. Балем на это и не рассчитывал. И, когда, неумело сжав кулак, бил, хотел ровно одного: ударить. Удар пришёлся Луаму по щеке, но прошёл вскользь, и, очевидно, скорее удивил, чем причинил боль.       — А ты не только ревёшь, ты и бьёшь, как девчонка.       И Луам ударил в ответ.       Балем подозревал, что редкому, даже самому отъявленному хулигану доводилось побывать в кабинете директора, господина Шатше, посреди ночи. Заспанное, очень злое лицо самого Шатше тоже говорило о том, что к такому он не слишком-то привык. Более того, Балема в этот кабинет привели в первый раз за все годы обучения в Академии. Где в это время находился Луам, оставалось только догадываться. Балем смутно помнил, что ему всё же удалось то ли выбить, то ли сломать ему зуб, оцарапав при этом костяшку пальца. На руку из-за этого Балем старался не смотреть — от вида крови его тошнило. Лицо полыхало, один глаз никак не удавалось открыть, нос не дышал, и, кажется, с него тоже капала кровь.       Шатше — дородный мужчина, выглядящий молодо, но, как подозревал Балем, исключительно благодаря недавно принятой ванне из Регенекса. Человек, но настолько портретно походивший на борова, что не грех было заподозрить в нём незаклеймлённого сплайса. От него воняло потом, тёмные волосы торчали засаленными клоками, а, наспех застёгивая рубашку, он промахнулся на одну пуговицу, добавляя к самому по себе абсурдному внешнему виду финальный штрих. Балем ощущал бы в разы больше брезгливости, если бы не мрачное осознание того, что сам он сейчас, скорее всего, выглядит ещё хуже.       Зато кабинет у директора оказался уютным, пусть и неоправданно большим. Висящие в воздухе кресла на воздушных подушках — золотой каркас и отделка под чёрную кожу, стол-проектор в выключенном виде напоминал классический, из тёмного дерева. На стенах — чёрно-белые абстрактные рисунки из чётких геометрических форм, несколько книжных шкафов, забитых в равных пропорциях книгами, которые, как Балем подозревал, никто в жизни не открывал, и симпатичными безделушками со всех краёв вселенной. В довершении — прямо над директорским столом угрожающе зависла старомодная люстра из почти прозрачного, светло-жёлтого стекла. Балему бы очень хотелось, чтобы хоть эта упала. Прямо сейчас.       Шатше негодовал: он бы понял, если бы это был кто-то другой, но лорд Абрасакс, лучший в своём классе, да, чего уж там, один из лучших учеников за всю историю Академии! Примерное поведение, идеальное прилежание — и драка?! Да ведь это уму непостижимо!       Балем с угасающей надеждой поглядывал на люстру. Шатше брызгал слюной, как неумелый верблюд, едва не срывался на крик, а, когда замолкал, чтобы отдышаться, выразительно играл жевалками. Балем слушал, но не слышал — странное дело, когда мать говорит, даже тихо, её прекрасно слышно, но, когда кто-то вроде директора, жалкого, почти бьющегося в истерике, пытается что-то втолковать, его слова пролетают мимо, не задевая, не раня.       Балем думал так до тех пор, пока директор не произнёс: «Я буду вынужден оповестить леди Серафи о произошедшем».       Вновь прилила к голове кровь, он посмотрел на Шатше с отчаянием, а тот, осознав, что Балема удалось зацепить, расплылся в злобном торжестве, как мыльный пузырь на полу — того и гляди лопнет.       — Я понимаю, ваши с лордом Анкуром семьи не ладят, но это не повод затевать драку, особенно в стенах Академии… — продолжал Шатше, а Балем, наконец, вспомнил.       Анкур — фамилия одного из конкурентов матери, некогда владевшего мощной корпорацией по производству Регенекса, но в последние тысячелетия сильно сдавшего позиции. Их продукция была признана низкокачественной, во многом из-за того, что лорд Анкур слишком торопился проводить Жатву, надеясь соперничать с матерью Балема на рынке.       — И всё же, что произошло? — Уже не в первый раз вопрошал директор, вряд ли всерьёз рассчитывая на ответ. — Зачем вам понадобилось выяснять отношения… таким способом?       — Он назвал моего отца чокнутым, — Балем с вызовом посмотрел на Шатше.       Шатше замер, открыл было рот… Но промолчал. Бросил ещё пару реплик о недопустимом поведении, даже менее внятно, чем до этого, — и отпустил Балема, велев ему идти прямиком в медицинский кабинет, чтобы обработать раны.       Балем пошёл, гадая, выполнит ли Шатше угрозу обо всём доложить матери, и запоздало соображая, что мать, в очередной раз занятая делами корпорации, может на такое никак и не отреагировать. В сущности, ничего страшного не случилось — пара синяков и ссадин, которые бесследно исчезнут под воздействием Регенекса. О причине драки Шатше говорить не осмелится. Для матери это запретная тема.