Музыка души

      - Почему вы отдали эту работу ему? – в моем голосе явно слышалось нарастающее возмущение, которому не было предела. Я стояла в кабинете главного редактора газеты Нью-Йорк Таймс, выслушивая, что какой-то жалкий стажер получит задание, ради которого я пахала на эту чертову газетенку столько лет: терпела унижения и издевательства начальницы, которая в грош меня не ставила, которая оставляла мне жалкие “объедки” на последних страницах, как бездомному подают несколько центов.       Я понимала, что отчасти здесь виноват длинный шрам, касающийся брови и века и спускающийся ниже до линии подбородка, подаренный мне автокатастрофой, после которой я зареклась не садиться за руль никогда. И, несмотря на достаточно изящные и правильные черты лица, шрам перечеркивал всю красоту, которая была. Но ведь не настолько, чтобы засунуть весь мой трудовой стаж и опыт на дно выгребной ямы, из которой не выбираются!       Проработав здесь около десяти лет, я надеялась получить это задание: а кто не захотел бы попасть в прошлое? Об этом толкуют последние три года, и никто не думал, что это станет возможным: путешествие во времени. И я, окрыленная надеждой и верой, что наконец-то получу то, что мне причитается… Взлетела слишком высоко, как Икар, и воск, скрепляющий перья, расплавился, обрекая меня на падение туда, что хуже бездны океана.       Шеф отдала это задание стажеру! Как такое вообще могло произойти? Внутри меня мгновенно разгорелся пожар, который не затушить никаким огнетушителем. Столько стерпеть, столько раз подставить другую щеку, рассчитывая, что в будущем это точно зачтется, чтобы оказаться снова ниже плинтуса. В этот момент мне показалось, что у уборщика было больше шансов получить эту работу, чем у меня. Чертов стажер! Спит с ним, не иначе!       - Потому что это - шанс для него проявить себя в нашем деле. Ему нужен опыт, – спокойно отозвалась немного обрюзгшая женщина лет сорока, которая не вызывала у меня в последнее время ничего кроме раздражения. Если иногда я и находила силы в себе убедить свой рассудок, что она знает свое дело, что она профессионал, но после такого… Мне хотелось, чтобы ее пухлые губы лопнули от того, как она постоянно сжимает их, когда смотрит на меня. Мне хотелось, чтобы эти нелепые и отвратительные кучеряшки у нее на голове, которые превращали ее в зажравшегося пуделя, превратились в змей и обвились вокруг ее толстой шеи.       Неужели стажер, Джим, с ней действительно спит? Лучше не думать об этом.       - И вы доверите это ему? Он даже инструктаж не прошел! Вы серьезно?! Вы представляете, что он может натворить? – почти кричала я.       Меня поражала подобная безответственность и несправедливость. Я готовилась к этому около года: проходила различные тесты, сдавала несметное количество анализов, выучила правила поведения, перечитала и пересмотрела все материалы, какие только можно. Хотя вполне возможно, что это путешествие окажется пустой затеей. Но кто же откажется от путешествия в Париж конца девятнадцатого века, посетить знаменитую Гранд Оперу, где некогда, возможно, жил и творил Призрак Оперы? Сколько правды в романе Гастона Леру и мюзикле Эндрю Ллойда-Уэббера? Действительно ли скелет, найденный в подземных ходах здания оперы, принадлежал этому гениальному человеку с изуродованным лицом, скрытым под маской? Столько вопросов без ответов.       А вдруг это все сказки для получения прибыли? Это более вероятный исход. Но руководство газеты избрало именно эту историю из-за ее популярности в народе, из-за мюзикла, который не сходит с площадки Бродвея ни на день. Сколько можно денег получить за разоблачение этой легенды. Продажи газеты увеличатся в несколько раз. Так говорят вышестоящие лица, а нам снизу остается лишь кивать в ответ на их высокопарные речи о будущих доходах. Был даже составлен план публикаций: репортаж решили разделить на несколько частей, рассчитывая растянуть его на несколько недель. Ведь с каким энтузиазмом люди будут следить за таким действом. Одно только словосочетание “путешествие во времени” сведет их с ума. Руководство знало, что делало.       - Я не собираюсь обсуждать это с тобой, – завершила Марта наш и без того короткий диалог. – Свободна.       Заметив легкую злорадную ухмылку на ее лице, я не сдержала негодования и рыкнула от злости, хлопнув напоследок дверью. Несколько пар глаз моих коллег уставились на меня в удивлении, но сталкиваясь с моим прожигающим взглядом, народ возвращался к своей работе, не обращая на меня никакого внимания. Тяжко вздохнув, я отправилась к своему рабочему месту. Спокойно, Вэлари. Ты и дня здесь больше не проработаешь. Пусть горит синим пламенем эта проклятущая газета!       Что я вообще здесь делаю? Куда подевались мечты? Ах, да, любовно затоптаны любимыми родителями. Из-за этой газетенки я забросила игру на фортепиано, хотя подавала надежды, но мне было сказано, что игрой много не заработаешь. Хотя именно они заставляли меня овладеть этим инструментом. И после такого абсурдного, даже жестокого и необъяснимого поведения своих родных, я возненавидела эти черно-белые клавиши, и меня трясет от звуков, которые они издают. Сначала привить любовь к музыке, а потом втоптать детские мечты в грязь. Фортепиано, так же как и автомобиль для меня были под запретом, хотя я иногда и смотрела с тоской на этот величественный инструмент. Сев за рабочий стол, я вспоминала, как садилась за…       - Вэл, ты не забыла об ужине? – отвлек меня голос Кейтлин, наверно, самого родного человека в этой газете и на этом материке. Она знала, что мне необходимо выговориться и решить, что делать дальше. Я ей неоднократно говорила, что если произойдет так, что я не получу “билет” в прошлое, то уйду с этой работы. Правда, еще не было решено, куда. Надежда была так сильна, что разум даже и мыслить не пожелал в подобном русле. – Ты меня слышишь?       - Да-да, конечно. Мы сходим поужинать, - я вымученно улыбнулась и посмотрела на подругу, думая, что горечь от поражения мне не заесть никакими деликатесами.

***

      - Она с ним спит, - сделала вывод Кейтлин после того, как выслушала мой рассказ о Марте, которая послала меня далеко и надолго. Как и оказалось, никакие устрицы и подобные морепродукты одного из самых дорогих ресторанов не смогли помочь мне избавиться от гнетущего чувства внутри, и даже белое вино не способствовало этому. Никогда не понимала людей, считавших, что алкоголь решит все их проблемы. Если б все было так просто, на улицах Нью-Йорка стоял бы такой запах перегара, что все пролетающие мимо птицы падали наземь замертво.       Заявление Кейтлин меня позабавило и заставило усмехнуться. Воображение тут же услужливо подбросило картины их соития, и я поперхнулось очередным глотком вина.       - Не поверишь, но я думала об этом. Но что теперь толку убиваться, – вздохнула я, смерившись со своей участью. – Что бы Марта ни сделала, но она добилась официального разрешения, чтобы Джим получил эту работу. Ничего не изменить.       Девушка взмахнула копной своих непослушных рыжих волос и гортанно засмеялась, привлекая внимание остальных посетителей ресторана.       - Никогда не поверю, что ты так легко сдашься, Вэл.       И вправду обычно меня так просто не сломить. Но не сейчас. Слишком много пришлось пережить, столько пройти на пути к этой цели.       - До этого самого момента я тоже не верила. Но вот я здесь: заедаю неоправданно дорогими креветками свое горе, - и в подтверждении слов отправила в рот очередной очищенный от панциря кусочек мяса. Предполагалось, что здесь мы отпразднуем мое скорое путешествие. Кейтлин заранее заказала столик здесь, за пару месяцев. И вот мы здесь, но путешественником стал тот, кто покорил и взобрался на высоты своего начальника. Как низко может пасть человек.       - Я тебя совсем не узнаю. Где та, что готова была попасть под пули ради ценного материала для статьи, чтобы оказаться на первой полосе? Где та, что говорила мне, что ничего невозможного нет, когда я опускала руки? – почти зашипела Кейтлин от решимости доказать мне, что все еще возможно, что все достижимо. Нужно только придумать способ.       Эх, Кейт, если бы ты знала, как я устала бороться со всем этим. Судьба в насмешку посылает мне все более и более сложные испытания, проверяя меня на прочность. И каждый раз я справлялась и шла с высоко поднятой головой, словно для меня это было проще, чем вынести мусор. Может, именно этим я разозлила судьбу-злодейку, и она решила, что пора заканчивать эти игры и показать, кто здесь настоящая хозяйка положения, кто на самом деле правит балом.       Я училась играть на фортепиано, чтобы потом услышать, что это лишь детские забавы, а после ухода от тех, кто сказал мне эти слова, попытавшись сесть за некогда любимый инструмент, обнаружить, что ненавидишь его всей душой, если таковая у человека имеется. Я смогла получить работу в чуть ли не самой продаваемой газете, но мне досталась в начальники сварливая баба, у которой за плечами неудачный брак и двое детей, которых муж не опекает ни капли. Я терпела ее капризы, даже ее истерики, выполняла ее указания и требования, хотя порой они были абсурдными и идиотскими.       Получив должность, выше которой только заместитель главного редактора, который занимается всякой документацией, я попала в аварию, оставившей на мне свой след. Мой шрам не вызывает отвращения у большинства людей, но вызывает жалость, которая стократ хуже. А кого-то он пугает. Именно поэтому я оказалась на дне среди моего отдела. Принеся официальные сожаления по поводу ситуации, в которой мне поневоле пришлось оказаться, Марта улыбалась так гадко и отвратительно, что сразу стало ясно, что худшее только впереди.       Так и было. Но я не бросала попытки снова стать лучшей. Вопреки всему я, как и многие другие посвященные, стала посещать тренинги, семинары, лелея надежду, что в это раз фортуна повернется ко мне более благоприятным местом. Но перед моими глазами промелькнуло заплывшее лицо моей начальницы со злорадной ухмылкой и торжествующим взглядом. Я упустила шанс, который выпадает раз в жизни. Точнее он поддразнил меня своим блеском и перспективой и лег на руку другому.       Кейтлин выжидающе на меня смотрела, понимая, что в моей голове проносится все то, что мне пришлось пережить. Она уже привыкла к этому, потому что я часто занималась самобичеванием, поэтому не мешала мне, зная, что я скоро вернусь к реальности и продолжу такой бессмысленный для меня диалог.       - Кейт, я не знаю, что мне делать. Правда, не знаю, – прошептала я, прикрыв глаза правой рукой. Пусть все это окажется страшным сном и на самом деле эта жизнь не моя. Пустые мечты. – Но там я больше не останусь.       Поправив выбившийся темный локон за ухо, я грустно улыбнулась моей собеседнице.       - И что ты собираешься дальше делать? – неуверенно спросила она меня. – Может, снова начнешь играть?       - Нет! – слишком резко отозвалась я. Это даже не отвращение, а панический страх. Снова начать, снова обмануться. Почувствовать гладкую поверхность клавиш под пальцами, закрыть глаза и прочувствовать некое единение, будто фортепиано обладало душой. Но меня трясет от одного взгляда, брошенного на этот инструмент. И это было моим испытанием. По дороге на работу я проходила мимо магазина с музыкальными инструментами, в витрине которого стояло фортепиано черного цвета. Такого черного цвета, который поглощает весь свет вокруг, он манит к себе и заставляет глаза скользить по отполированной поверхности. Это была пытка, но я все равно шла этим путем каждое утро. – Ты ведь знаешь… Я не могу.       Брови ее приподнялись, губы изогнулись в снисходительной улыбке, а рукой Кейтлин подперла подбородок. В глазах читался неподдельный интерес. Историю о том, что родители так поступили с детским-подростковым увлечением, она слышала не раз, но это было выше ее понимания. ”Почему я просто не могу пойти и купить это фортепиано?”, - звучало в ее голове, то же читалось и во взгляде, когда речь заходила об этом.       Я его страстно хочу, но в той же степени я его ужасно боюсь, и не могу ничего с этим поделать. Словно, как только я сяду за инструмент, родители примчаться из Лос-Анджелеса, и будут кричать, что не пристало взрослому двадцатисемилетнему человеку заниматься такими глупостями. Не сказать, что меня это сильно заденет, любой бы другой наплевал и сел играть, но во мне что-то сломалось, оборвалось. Ноты сменились сухими статьями, чувственность – сдержанностью, страсть – холодностью. Это было частью меня. И эту часть сломали и выкинули за ненадобностью. Я поломанная, покорёженная, чье уродство – не шрам, а отсутствие части души.       - Знаю, Вэл, но не понимаю, - удрученно покачала головой Кейтлин и сделала очередной глоток вина, позвав официанта, чтобы тот подлил еще, а затем заговорщицки проговорила. – Называй, как хочешь – интуиция или женская чуйка, но это то, что изменит твою жизнь. Надо просто пересилить, переступить через себя.       Другими словами снова сломать себя.       - Даже говорить об этом не стоит, - я неопределённо помахала рукой возле своего лица. – Ты не знала, что люди жестоки? Кто меня пустит играть, например, в подобное заведение, как это, с таким лицом? – я обвела взглядом помещение ресторана. – Нет, это не уродство. Но это отпугивает. Призрак Оперы не от хорошей жизни жил под Гранд Оперой, если вообще жил. Люди ничуть с тех пор не поменялись. Стали терпимее, но не более. Мое лицо – это убытки любому заведению.       Кейтлин поджала губы, а я лишь пожала плечами. Я смирилась с этим, а она не стала больше пытаться донести до меня свою светлую мысль. Она обязательно попытается снова. Через месяц-два. И закончится это все тем же. Это вошло в привычку, а скоро это станет не более чем любезностью.       Но одно я знала наверняка: неизвестно, куда мне теперь идти, но завтра я заберу свои вещи с рабочего стола и покину Нью-Йорк Таймс навсегда, оставляя другим мучиться с главным редактором.