Сегодня и вечно

      — Михаил Романович! Товарищ Игнатюк!       Рита догнала его у столовой и встала по стойке «смирно». Игнатюк смотрел на нее из-под густых бровей и на губах его играла улыбка. Он как будто знал, о чем она хочет поговорить.       — Товарищ Игнатюк… Михаил Романович… — она запнулась, но взяла себя в руки и, пряча волнение, продолжила. — Вы в курсе, что меня оставляют здесь инструктором после выпуска?       Он усмехнулся и едва заметно кивнул.       — Но почему? — выдохнула Рита. — Почему, Михаил Романович? Я же, как и все, подала рапорт с просьбой отправить меня в действующую часть. Почему?       Игнатюк помолчал немного, преувеличенно медленно отряхивая капли дождя с рукавов летной куртки, и только после этого коснулся Ритиного плеча.       — А тебе не приходило в голову, Рагонян, что обучение учлетов — не менее важная задача, чем служба в действующей части?       Рита вспыхнула, ощутила, как загорелись огнем щеки, и даже под комбинезоном тело стало горячим и как будто воспаленным от обиды.       — Товарищ Игнатюк!       Он остановил ее нетерпеливым жестом.       — И скажи мне еще одно, Рагонян. Разве солдат Красной армии может обсуждать приказы командира? Родина доверила тебе важное дело, а ты носом крутишь? Это только доказывает наглядно, что в действующей армии тебе пока делать нечего.       Ритины глаза сузились от нанесенной обиды. Она понимала, что Игнатюк прав, но и она была по-своему права, и он не мог этого не понимать.       — Я все равно добьюсь своего, — громко, глядя в его насмешливые глаза, сказала она. — И вы хорошо это знаете.       Он усмехнулся.       — Уверен, что так и будет, Рагонян. И очень надеюсь, что к тому времени ты наберешь достаточно опыта полетов.       Вернувшись в палатку, Рита с силой пнула ногой тумбочку и ойкнула от боли. Сидящая на табуретке и надраивающая сапоги Валя испуганно посмотрела на нее, но спрашивать ничего не стала. Вошедшая следом Кира оказалась смелее.       — Ничего не вышло? — спросила она, глядя, как Рита со злостью продолжает лупить по тумбочке ногой. — Прекрати, а? Сломаешь казенное имущество, схватишь наряд.       Рита обернулась так резко, что рассыпанные по плечам волосы совершили пируэт.       — Плевать мне на наряд! — с вызовом в голосе сказала она. — Почти всех парней из нашего выпуска отправляют в действующие войска. А мы трое остаемся здесь. И это несправедливо!       Валя на свет проверила голенище сапога и продолжила чистку. Сказала, не поднимая глаз от работы:       — Ритка, успокойся. Тебе как обычно нужно все и сразу. Ты же не знаешь, чем они руководствовались, решив оставить нас здесь. Кроме того, командир сказал, что это на несколько месяцев, максимум на полгода.       — Ты не понимаешь! — воскликнула Рита.       — Все я понимаю. Ты спишь и видишь, как бы поскорее оказаться на фронте. И работу инструктором воспринимаешь как дезертирство, а не как возможность помочь стране воспитать новых летчиков.       Валин спокойный голос успокаивал и убаюкивал, но буря, бушующая в Ритиной груди, оказалась сильнее.       — Я не хочу никого воспитывать! Я хочу летать!       — А кто тебе мешает? — Кира подошла сзади и обхватила ее за плечи, уводя подальше от тумбочки. — Инструкторы как раз летают больше учлетов, и это отличный способ получить опыт, разве нет?       Рита тряхнула головой. Об этом же говорил и Игнатюк, но ведь опыт можно получить и в действующей армии! Как же они не поймут?       — Я все равно добьюсь своего, — сквозь зубы сказала она, выворачиваясь из объятий Киры. — Вот увидите, не пройдет и полгода, как я буду служить в действующей армии.       Сосредоточенное молчание было ей ответом. ***       — Тетя Ира, письма были?       Лиля вбежала в комнату, запыхавшаяся и растрепанная. Ее задержали на занятиях, и она не успела вернуться к моменту прихода почтальона. Тетя Ира сидела у окна за швейной машинкой и ритмично нажимала на чугунную педаль, подшивая шторы.       — Письма-письма, — услышала Лиля мрачное и поняла, что тетка не в духе. — Вон твои письма, на столе лежат, забирай.       Времени разбираться с теткиным настроением не было. Лиля ухватила конверты и с разбега упала на кровать, торопливо разрывая плотную бумагу.       Здравствуй, моя дорогая.       У меня плохие новости: в результате итогового экзамена меня и Киру с Валей оставляют здесь в качестве инструкторов. Самое обидное, что кроме меня, похоже, никто из-за этого не расстроился: девчонки строят планы на увольнения и ждут пополнения учлетов, а я с завистью смотрю на парней, которые уже через неделю будут в действующей армии, и не могу сдержать злости и обиды.       Разве ради этого я хотела стать летчиком? Разве ради этого я пахала как проклятая, осваивая фигуры высшего пилотажа?       Оставим. Заходила ли ты к Коле, как я просила? Познакомил ли он тебя со своей женой? Напиши мне как можно подробнее о них, из Колиных писем как всегда невозможно толком ничего понять, ему бы в сатирическом журнале работать, право слово.       Лилька, я так сильно скучаю по тебе, что это почти невыносимо. В конце марта нам обещают дать отпуск, и я приеду в Москву. Ждешь ли ты меня? Ждешь ли ты этой встречи?       Поверить не могу, что меньше, чем через месяц, снова смогу тебя увидеть.       Пиши мне. Пиши как можно чаще.       М.       Улыбающаяся Лиля убрала письмо обратно в конверт и погладила пальцем выведенное на нем «Рагонян Маргарита». Неужели Ритка правда приедет? Да еще так скоро. Нет, нельзя, нельзя об этом думать, иначе она умрет от разрыва сердца еще до встречи.       — Ну, что пишет твоя подружка? — спросила тетка. За чтением Лиля и не заметила, что машинка перестала стучать.       — Пишет, что приедет в конце марта. Тетя Ира, а ты чего такая сердитая? Что-то случилось?       Тетка с шумом накрыла машинку чехлом и принялась разглаживать руками ткань шторы. Лиля с тревогой смотрела на нее.       — Случилось — не случилось, — проворчала тетка сквозь зубы. — Меньше знаешь — спокойней живешь.       Это было странно: если не хочет говорить, зачем тогда так явно показывает, что недовольна?       — Тетя Ира, что случилось? — настойчиво повторила Лиля. — Кого-то еще арестовали?       По теткиному лицу она поняла, что угадала. Арестовали, и, видимо, кого-то близкого: из-за чужих тетка бы не стала так расстраиваться.       — Кого?       Ответа не последовало. Тетка отвернулась и полезла на стол — вешать штору. А Лиля вдруг вспомнила, что, когда входила в квартиру, краем глаза успела заметить, что дверь в комнату Якова Семеновича открыта.       — Дядя Яша? — с ужасом прошептала она. — Дядю Яшу арестовали?       Тетка не успела ответить: Лиля сорвалась с места и бросилась в комнату соседа. ***       — Маша! Маш, подожди! Ну, постой же, надо поговорить! Пожалуйста!       Три часа пришлось провести на лавочке у подъезда, прежде чем Машка наконец вышла на улицу. За эти три часа Танька успела насмерть замерзнуть (раннее утро в летней Москве — испытание не для слабонервных), покрыться с ног до головы мурашками и три сотни раз прорепетировать то, что будет говорить.       С ночи, в которую она на глазах у всех призналась Маше в любви, прошло уже больше месяца, и весь этот месяц Машка старательно ее избегала. Она не отвечала на звонки, на письма, на сообщения в социальных сетях. На работе ее тоже было поймать невозможно: отпуск, взятый на летнее время, продолжался несмотря на то, что затея по поиску авторов писем успехом не увенчалась.       Устав от многодневного игнора, Танька решила взять крепость штурмом: явилась пораньше к подъезду Машкиного дома и заняла позицию на лавочке, поклявшись себе, что не сдвинется с места, пока им не удастся, наконец, поговорить.       Вот только она и предположить не могла, что говорить Машка откажется наотрез.       — Маш, пожалуйста! Ну, постой хоть минутку! Машка!       Маша так быстро шла по улице, что Таньке приходилось почти бежать следом. Редкие прохожие удивленно посматривали на них, а Машкина спина всем своим видом выражала презрение и отвращение.       — Ну Машка же!       Танька чуть не расплакалась от обиды. Остановилась и закричала ей в спину:       — Если ты не поговоришь со мной, я пойду к тебе домой и все расскажу твоим родителям!       Это сработало: Маша остановилась, будто споткнувшись, помедлила немного, и, обернувшись, подошла к Таньке. Но, боже мой, каким злым было ее лицо, каким чужим и незнакомым!       — То есть ты хочешь продолжить рушить мою жизнь, да, Тань? — холодно спросила Маша. — Мало тебе того, что ты уже сделала, хочешь еще и в это влезть?       Обрадованная тем, что она, наконец, остановилась, Танька не обратила никакого внимания на произнесенные слова.       — Маш, пожалуйста, — жалобно сказала она. — Просто поговори со мной, ладно? Это же нечестно: вот так от меня бегать.       — Нечестно? — Маша подняла брови. — А то, что ты сделала, было честно?       — А почему нет? — удивилась Танька. — Я всего лишь сказала, что люблю тебя, вот и все!       Маша покачала головой. Она выглядела очень злой и очень расстроенной.       — Ты не понимаешь, Тань. Ты не просто сказала, что любишь. Ты снова, уже который раз, все решила за нас обеих. Ты не стала спрашивать меня, готова ли я открыться друзьям. Ты просто вывалила это все на них, не думая о последствиях.       Танька вздрогнула, как от удара.       — Машка, но я же сказала правду, — выдохнула она, чувствуя, как колотится в груди проклятое сердце. — Невозможно было дальше скрываться, понимаешь? Я действительно очень люблю тебя и хочу, чтобы мы были вместе.       — А меня ты спросила? Или мое мнение здесь не играет никакой роли?       Они говорили на повышенных тонах и внимание прохожих с каждой секундой становилось все более назойливым. Какой-то парень специально остановился поблизости, закуривая, чтобы слышать их разговор.       — Давай прогуляемся? — предложила Танька, понижая голос. — Пойдем в парк, или еще куда, и поговорим.       Маша усмехнулась.       — Да? То есть тебе не нравится выяснять отношения на глазах других людей? Что же ты не подумала об этом, когда устраивала мне камин-аут, а, Тань? Как обычно думаешь только о себе, верно? А меня в расчет не надо принимать?       Парень с сигаретой сально усмехнулся и подошел еще ближе. Танька схватила Машу за руку и потащила за собой.       — Прекрати, — велела она, чувствуя, как Маша пытается вырвать ладонь. — Одно дело говорить при друзьях, а другое — устраивать цирк на всю улицу.       — А, по-моему, никакой разницы! — крикнула Маша, дернувшись и отталкивая Таньку в сторону. — Вообще никакой, поняла? То, что сейчас происходит, — это ровно то, что ты сделала со мной! Против моей воли, не спросив меня, не посоветовавшись. И самое отвратительное — это то, что ты до сих пор не понимаешь, что натворила!       Танька шагнула к ней, но Маша отпрыгнула, злобно глядя на нее из-под упавших на лоб волос.       — Не смей больше приближаться ко мне! Не смей приходить, звонить и писать. Пока не поймешь, что кроме тебя в этом мире есть и другие люди, я не хочу тебя видеть. ***       — А где Анька? — спросил Андрей, когда понурая Вика подошла к нему и села рядом на скамейку.       — Уехала на вокзал. Сказала, что будет там ждать поезда.       Слезы, поступающие к глазам, было почти невозможно сдерживать, и, как Вика не старалась, редкие мокрые капли все равно стекали по щекам. Она смахивала их, стараясь, чтобы Андрей не заметил, но безуспешно.       — Вы поссорились?       Поссорились… Ах, если бы поссорились, тогда все было бы в миллион раз проще. Тогда можно было бы просто извиниться и помириться, как они делали это много раз раньше. Но только не теперь. Теперь это было не «ты обидела меня». Это было «такая как есть, ты мне не нужна», и это было во сто крат хуже.       — Валентина не появлялась? — срывающимся голосом спросила Вика. — У нас поезд через четыре часа, ты помнишь?       — Я же сказал: если она не успеет прийти, то я останусь тут.       Вика пожала плечами. Ей было все равно.       До сих пор перед глазами стояло злое, раскрасневшееся Анькино лицо. И ведь даже не скажешь себе, что это — лишь настроение, нет. Судя по тому, что она сказала, это было не под влиянием момента: она высказала то, о чем давно думала, давно размышляла.       «Или ты находишь себе парня, или дружбе конец».       — Андрюх, — сказала вдруг Вика. — А я тебе нравлюсь?       Он удивленно посмотрел на нее и зачем-то поправил шляпу на голове. Отвернулся, засопел что-то себе под нос.       — Ответь, пожалуйста. Мне важно знать.       Сопение стало чуть громче, но слов все равно было невозможно разобрать. Вика прислушалась и различила обрывки: «дуры», «девки», «совсем ума нет».       — У кого нет ума? — удивилась она.       Андрей вдруг снова повернулся к ней и выпалил:       — У тебя, у кого ж еще! Она что, велела тебе начать со мной встречаться, что ли?       Вика опешила. Такой сообразительности она не ожидала, и не знала, что ей теперь делать. Сказать правду? Нет, конечно, нет, ТАКУЮ правду говорить вслух нельзя ни за что.       Пока она думала, Андрей решил продолжить:       — Ценность человека не в том, каким его хотят видеть, а в том, какой он есть. Подстраиваться под других, изображая то, чем ты не являешься, это дурость.       — Но я не собираюсь ничего изображать! — возмутилась Вика. — Я просто спросила, вот и все!       — Знаю я твое «просто спросила», — пробурчал Андрей. — Я не слепой и не дурак. Это Анька тебе голову морочит, чтобы ты стала похожей на нее. Имей в виду, если поддашься — нашей дружбе конец.       Вика сидела, открыв рот, и не знала, что сказать.       Что же это такое происходит? День ультиматумов? Сначала Анька с ее выступлением, а теперь и Андрей. Они что, разом с ума посходили?       Не успела она ответить, как дверь подъезда с шумом распахнулась и из нее вышел какой-то мужчина. Андрей первым кинулся к нему, на ходу вопя: «Не закрывайте, пожалуйста!»       Вика рванула следом. ***       Когда Катя впервые привела его в свою компанию, Кирилл решил, что понравился именно ей. Но очень скоро выяснилось, что расстановка сил была другая: за Катей ухаживал белобрысый и мягкотелый Никита, а Кириллу оставалось только обратить внимание на красивую, но какую-то ужасно странную Лилю.       Отец Кирилла, генерал-лейтенант Дорофеев, всегда говорил, что в отношениях с девушками важно только одно: сила и натиск. Мать, подполковник медицинской службы, подтверждала эту теорию: она вышла за отца еще когда он был лейтенантом, и, по ее словам, только благодаря его напору и смелости.       Вот только с Лилей эта теория почему-то не работала.       Она охотно проводила время в компании, откликалась на предложения сходить на каток или в театр, но когда Кирилл попытался ее поцеловать, оттолкнула и, более того, велела больше никогда так не делать.       — Что с ней такое? — спросил Кирилл у Кати. — Может, у нее есть ухажер и она просто морочит мне голову?       Катя рассказала, что никакого ухажера нет, есть только близкая подруга, которой Лиля регулярно строчит письма, но подруга никак не могла быть ему соперником, а больше никого в Лилином окружении Катя не знала.       Предприняв еще несколько попыток сломить оборону, Кирилл от отчаяния пригласил Лилю к себе домой. Мать была на дежурстве в больнице, а отец только недавно вернулся из отпуска и Кирилл надеялся, что вид бравого генерал-лейтенанта поможет растопить Лилино каменное сердце.       Встреча прошла спокойно и дружелюбно. Отцу Лиля понравилась: он наперебой с сыном ухаживал за ней, подкладывая на тарелку куски повкуснее и добродушно подшучивая над тем, что, если бы сын не отказался пойти по стопам отца, то из него с Лилей вполне могли бы получиться достойные преемники: военный и врач, как и они с женой, — что может быть лучше?       — Послушаем пластинки? — предложил Кирилл после обеда. — У меня в комнате есть патефон.       Он поставил сначала Рио-Риту, а затем — пластинку Виноградова с лиричными песнями. Слушали молча: сидели рядом на диване, глядя, как игла патефона скользит по пластинке, добавляя к звучанию музыки легкое потрескивание.       Счастье мое я нашел в нашей дружбе с тобой,       Все для тебя – и любовь, и мечты…       Счастье мое, это радость цветенья весной,       Все это ты, моя любимая, все ты!       Когда песня закончилась, Кирилл попытался обнять Лилю, и удивился, осознав, что она не сопротивляется. Выходит, отец был прав? Сила и натиск?       Он заглянул в ее глаза и понял вдруг, что мыслями она сейчас вовсе не здесь: глаза были теплыми, ласковыми, но какими-то странными, повернутыми вглубь, словно Лиля смотрела и не видела, или видела что-то другое.       Невозможно было описать этот взгляд, и выражение лица: мечтательное, нежное, но одновременно с тем — полное горечи и скрытой боли. Как будто что-то произошло в ее жизни, произошло давно, очень давно, но до сих пор напоминает о себе потрескиванием в груди и изредка подступающим к горлу комком.       В этот день, глядя на Лилю, держа руку на ее равнодушном плече, Кирилл понял, что влюбился. ***       — Ах, девочки, какая же красота!       Рита и Кира расхохотались, глядя на восторженную Валю, вытянувшую руки к морю, словно пытающуюся его обнять. Что ни говори, вид и впрямь был красивый: весенняя свежесть неба соприкасалась с темной водяной гладью, брызги прибоя создавали вязкую рябь, а в воздухе пахло соснами и начинающими распускаться цветами.       — А давайте покатаемся на лодках? — предложила Кира. — Говорят, где-то неподалеку есть станция.       Рита усмехнулась. Она бы с радостью провела эту увольнительную с подругами, но, к сожалению, уже обещала Юре. Он, похоже, решил взять ее измором: писал письма, отсвечивал на КПП, передавал приветы через общих знакомых. И неделю назад она сдалась, согласилась на встречу, рассчитывая окончательно поставить точку в этом ненужном ухаживании.       В ресторан идти она отказалась категорически. Вместо этого предложила отправиться в парк, пройтись по дорожкам, надышаться запахом распускающихся почек, покормить уток в пруду.       Они долго шли молча. Козыряли попадающимся навстречу военным, чеканили шаги, так и не решаясь начать разговор.       — Осенью меня переводят служить в Белосток, — сказал вдруг Юра, останавливаясь. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной.       Рита вздохнула и тоже остановилась. Рядом с высоким Юрой она чувствовала себя неловко: привыкла смотреть на Лильку сверху вниз, а к Юре приходилось задирать голову.       — Юр, — сказала она тихо. — Я не поеду с тобой, и ты хорошо это знаешь. Зачем ты снова все это затеял?       — Затем, что хочу понять причину. Мы теперь оба военнослужащие и в Белостоке есть летная часть, в которой ты могла бы служить.       Он так и не понял. И Рита не знала, как ему объяснить.       — Ты действительно считаешь, что я отказывалась от замужества только из-за учебы? — спросила она. — Если так, то ты ошибаешься. Причина не в этом, а в том, что я не люблю тебя.       Он усмехнулся, поправляя пилотку на голове.       — Я уже говорил тебе, Риточка, что «люблю-не люблю» — это мещанские глупости. Замуж выходят не для того, чтобы любить.       — А для чего? — она поежилась от этого панибратского «Риточка». Так ее до сих пор никто не называл.       — Для того, чтобы создать ячейку советского общества, — терпеливо объяснил Юра. — Если не хочешь детей, можем пока их не заводить, это не проблема. Просто распишемся и уедем вместе, вот и все.       Рита стояла молча, обдумывая, как ему объяснить, и вдруг рассмеялась.       — Юрка, ты такой дуболом, — весело сказала она, хватая его под руку и увлекая за собой. — Ну просто деревянный, честное слово!       Они пошли по дорожке к пруду, и Юра сделал еще одну попытку: вытащил руку и попытался обнять. Рита отстранилась со смешком.       — Не мытьем, так катанием, да? Юрка, я не поеду с тобой в Белосток. Я не выйду за тебя замуж. И если уж ты иначе не понимаешь, мне придется сказать прямо.       Она повернулась и посмотрела ему в лицо.       — Я люблю другого человека, понимаешь? Не тебя.       На этом «люблю» Ритино сердце сделало кульбит и застучало отчаянно и быстро. Она не ожидала, что произнести это будет так легко и просто, и поняла вдруг, что причина этой простоты в том, что произнесенное было правдой.       «Я люблю другого человека».       — Кто он? — нахмурившись, спросил Юра. — Я хочу знать.       Рита покачала головой.       — Зачем тебе это? Разве недостаточно того, что я тебе отказала?       — Нет, недостаточно. Я хочу знать, кто мой соперник, потому что не собираюсь сдаваться так просто.       Ей снова стало смешно. Положив руку на висящий на боку планшет, она легкими касаниями пальцев погладила его, зная, что внутри лежат Лилины письма.       — Кто он? — настойчиво повторил Юра. — Или это… она?       Риту будто по голове ударили. Она вздрогнула и испуганно посмотрела на него.       — Что? — прошептала пораженно. — О чем ты?       Юра смотрел на нее серьезно и мрачно. Скулы его сделали движение вверх-вниз, выдавая сдерживаемое напряжение.       — С каких пор любовь к подруге стала препятствием к замужеству? — сказал он глухо. — Я знаю, что она очень дорога тебе, но она — девушка! А я мужчина.       — И что? — вырвалось у Риты. Она почувствовала, что краснеет. — Мужчин на свете очень много, а она — одна, понимаешь? Одна.       Он схватился за голову странным, не подходящим ни ему, ни ситуации жесте.       — Рита, что ты несешь? Пусть она трижды одна, пусть она самая расчудесная на свете, но она — женщина! Ты не сможешь выйти за нее замуж, родить от нее детей, более того, вся эта твоя любовь — это…       — Что «это»? — с вызовом спросила Рита, мгновенно наливаясь злостью. — Давай, договаривай! Что «это»?       — Это ненормально!       Она засмеялась, но в груди ее все сжалось от ужаса. Ах, Юра, если бы ты знал, сколько раз я говорила это самой себе. И то, что это ненормально, и то, что это порочно, и то, что это отвратительно. Но это ничего, слышишь, ничего не изменило!       — Ты собираешься учить меня, что нормально, а что — нет? — громко спросила она, наступая на Юру и вынуждая его пятиться. — По-твоему, я должна жить так, как ТЫ считаешь правильным? Так вот, дорогой мой, забудь об этом. Я всегда делаю только то, что сама считаю нужным. И никто мне не указ, понял?       Юра замотал головой.       — Я не хотел тебя обидеть. Честно, не хотел. Перестань смотреть на меня как на врага и давай поговорим!       Она опомнилась и отступила. И правда, чего это она? Налетела на него как кошка, словно он покусился на что-то очень важное и ценное. Впрочем, может, именно так все и было?       — Дело не в Лильке, — сказала Рита, пытаясь успокоиться. — Вернее, не только в ней. Я не выйду замуж за человека, которого не люблю, понимаешь? Жизнь слишком коротка для того, чтобы разменивать ее на такие глупости.       — А что будет, если ты так никогда никого и не полюбишь? Что будет тогда?       Рита пожала плечами.       — Тогда я отдам свою жизнь служению Родине. По крайней мере, это будет честно.       Этот аргумент Юра, как ни странно, смог принять. В течение оставшегося дня он то и дело пытался снова завести разговор о замужестве, упирая на то, что отдать жизнь родине и выйти замуж — не противоречащие друг другу вещи. Рита вяло отпинывалась, объясняла, а потом как-то разом устала и замкнулась в молчании.       На КПП они подошли уставшие и злые. Юра козырнул, Рита кивнула.       — Мне жаль, что ты так и не смог меня понять, — сказала она на прощание. — Если когда-нибудь поймешь — возможно, мы могли бы стать хорошими друзьями.       Она видела, как дернулось его лицо, и поняла, что снова, который раз, причинила ему боль.       В части было время ужина и Рита, не заходя в палатку, отправилась к столовой. Кира и Валя были уже там: сидели, обсуждая прибывших с пополнением учлетов.       — Какие-то они молоденькие совсем, — говорила Кира, разламывая на мелкие кусочки краюху хлеба и по одному отправляя кусочки в рот. — Хоть и после аэроклубов, а летать толком не умеют. Мы такими не были, правда, Валь?       Валя не успела ответить: заметила подошедшую Риту, подвинулась, освобождая ей место, и накинулась с расспросами.       — Я отказалась, — коротко сказала Рита, наливая в тарелку суп. — Осенью он уезжает служить в Белосток и весь этот фарс наконец закончится.       Она видела, как переглянулись подруги. Знала: ни одна, ни другая не понимали, почему она отказывает Юре. Но нового раунда объяснений на сегодня она бы выдержать не смогла.       Дохлебав суп и наскоро выпив стакан чаю, Рита ушла в палатку. Достала из планшета несколько писем и бережно развернула, разглаживая пальцем смятые углы. ***       Андрей первым взбежал вверх по лестнице, Вика едва поспевала за ним. Первый этаж, второй, третий, изогнутые решетки, перила, блестящие от старости. И — простая деревянная дверь, покрытая белой краской. Шесть звонков, под каждым табличка.       — Кому звонить-то? — запыхавшись, спросила Вика. На табличке не было ни одной Валентины.       Андрей почесал затылок и нажал на первый попавшийся. Из глубины квартиры донеслась затейливая трель, а после — послышались шаркающие шаги.       Им открыл моложавый мужчина, одетый в трико и майку без рукавов. Прищурился, разглядывая непрошенных гостей.       — Мы к бабе Вале, — выдохнул Андрей. — К Валентине… Валюшке.       Мужчина засмеялся.       — Так к бабе Вале, Валентине или Валюшке? Вы бы определились, молодежь.       Ребята переглянулись, а мужчина сделал шаг назад и кивнул: заходите, мол. Пока они вытирали ноги о коврик и смущенно толклись на пороге, он исчез где-то в глубине квартиры, а вместо него в изгибающемся коридоре появилась круглая, похожая на колобка старушка.       Она еще не сказала ни слова, а Вика уже поняла, что это и есть та самая Валюшка — подруга и сослуживица Маргариты Рагонян.       — Нас прислал к вам товарищ Васюков, — быстро сказал Андрей. — Он отдал вам письма… Письма моей бабушки.       Валюшка (ей удивительно подходило это имя) подошла ближе и улыбнулась, разглядывая гостей.       — И как же звать-то тебя, Левин? — спросила она весело. — Небось, Марком, или Максимом, а?       — Почему Марком или Максимом? — удивился Андрей.       Валюшка засмеялась.       — Потому что бабушка твоя обещала дочку Маргаритой назвать, а если сын будет — то тоже на «М». Но ты-то внук получаешься, так что к тебе обещание вроде и не относится, верно?       Вика ничего не понимала. Бабушка Андрея обещала назвать дочку Маргаритой и сдержала слово. Но откуда об этом знает Валюшка?       — Идемте, ребята, в комнату. Чаю попьем да побеседуем.       К чаю Валюшка принесла целый поднос с печеньем и плюшками, судя по всему, собственного изготовления. Голодная Вика накинулась на еду, а Андрею, похоже, кусок в горло не лез.       — Так письма у вас? — спросил он настойчиво. — Лев Константинович сказал, что вам их отдал.       — У меня письма, где ж им еще быть. Сохранила: ни у кого бы рука не поднялась такую память выбрасывать.       Андрей открыл было рот, но Вика под столом изо всех сих толкнула его ногой.       — Валентина… Баба Валя… — она запнулась и покраснела.       — Да зови уж Валюшкой, — засмеялась хозяйка. — Всю жизнь так зовут, видать, и на старости лет до Валентины не дорасту никак.       — Вы служили вместе с Маргаритой, верно? — задала Вика новый вопрос. — Помните ее?       Валюшка медленно размешала сахар в изящной чашке и сделала глоток. Ее жизнерадостное и веселое лицо в секунду сделалось грустным.       — Конечно, я ее помню, ребята. Рита была моей лучшей подругой и фронтовым товарищем, а такое забыть невозможно, даже если бы захотела вдруг забыть.       — Расскажите о ней, — попросила Вика. — Какой она была?       Валюшка улыбнулась.       — Она была самой лучшей. И от этого, наверное, судьба ее сложилась так нескладно и глупо. ***       Международный женский день решили праздновать дома у Кати. Лиля не хотела идти, расстроенная случившимся с дядей Яшей, но тетка буквально вытолкала ее из дома, сказав: «Сегодня комнату его будем убирать, нечего тебе здесь делать».       Лиля никак не могла взять в толк: как же так? Дядю Яшу арестовали, а уже на следующий день пришел управдом и сказал, что на его жилплощадь получен ордер. Она не удивлялась, нет: привыкла за последние годы к творящемуся кругом беззаконию, но понять происходящее все равно не могла.       Катя жила на окраине Москвы, в рабочем поселке. Двухкомнатный, покосившийся от старости домик с маленькой кухней и туалетом на улице — вот и все немудреное их со старенькой мамой хозяйство.       Стол собирали вскладчину: Никита принес несколько банок консервов, Лиля — домашние пироги, а Кирилл удивил всех, вытащив из рюкзака палку самой настоящей колбасы и плитку шоколада.       Катина мама сидеть с ними не стала: помогла накрыть, выпила стопку за праздник, да ушла в комнату с журналом «Работница». Настроение у всех было мрачным: сказались последние события в мединституте, да и у Кирилла, хоть он и молчал, тоже все было, видимо, не слава богу.       Устав от тяжелого молчания, Никита достал гитару. Взял несколько аккордов, напел что-то шепотом, и положил инструмент обратно.       — Говорят, Кацоева отправили в ссылку, — сказал он вслух. Катя немедленно пронзила его возмущенным взглядом. — Теперь повадятся в институт к нам ходить, будут врагов народа выискивать.       Лиля обменялась с ним понимающим взглядом, а Кирилл сказал:       — Ребята, давайте не будем это обсуждать? Сегодня праздник, и…       — Будем притворяться? — перебила его Лиля. — Да? Будем притворяться, что ничего не происходит?       Под ее напором он как-то поник и съежился. Но вместо него в бой вступила Катя:       — Я не позволю, чтобы в моем доме велись такие разговоры, — сказала она. — Если хотите говорить об этом — идите на улицу.       Тяжесть и усталость последнего года камнем обрушились на Лилины плечи. И многочисленные аресты знакомых, и высланный на сто первый километр дядя Яша, и отсутствие рядом Риты, — все это как будто накрыло ее с головой и заставило кивнуть Никите и, поднявшись, выйти из комнаты.       Во дворе они нашли старую скамейку и сели, не глядя друг на друга. Никита закурил, Лиля рассматривала собственные руки.       — Что случилось с твоим соседом? — спросил он.       — Докопались, что у него какие-то дальние родственники в Германии. Велели покинуть Москву в трехдневный срок.       Он вздохнул и сделал глубокую затяжку.       — Мы с Катей решили расписаться, — сказал, помолчав. — Если только…       — Если только что?       Они посмотрели друг на друга, и в его глазах Лиля с легкостью прочитала, «что». Но если он хочет об этом говорить, пусть говорит сам, она ему помогать не будет. Никита посмотрел еще немного и отвел взгляд.       — Одним словом, решили. До распределения год остался, если распишемся, то хотя бы в одно место распределят.       — Только поэтому? — уточнила Лиля.       Он не ответил.       Остался год. Еще один год, который будет наполнен практикой в больнице, учебными (а после и не учебными операциями), и ожиданием — бесконечным, сводящим с ума ожиданием писем. А потом — кто знает? Может быть, она, Лиля, сможет уговорить комиссию отправить ее поближе к городу, где будет служить Рита? Или Риту переведут в Москву. Или…       «Или она все же выйдет замуж за Юру и останется с ним».       Думать об этом было очень больно и горько, но Лиля понимала, что рано или поздно это все равно произойдет. Судя по Ритиным письмам, Юра продолжает проявлять настойчивость, и однажды оборона все же падет. Что ж, в этом, наверное, и есть равновесие жизни: женщины выходят замуж, дружба забывается, люди расходятся.       Дверь скрипнула, и из дома вышла накинувшая на плечи платок Катя. Никита подвинулся, освобождая ей место.       — Кирилл расстроен, — услышала Лиля тихое. — Он не понимает, почему ты его отталкиваешь.       Она усмехнулась. Так хорошо было сидеть вот так, втроем, в сумерках тихого двора. Если бы Кирилл вышел к ним, то иллюзия покоя немедленно рассыпалась бы, разлетелась в пыль.       «А если бы здесь оказалась каким-то чудом Рита?»       — Ребята, — Лиля вытянула руки и обняла Катю и Никиту за плечи. — Ребята, я так вас люблю. Правда. И я страшно рада, что вы решили всегда быть вместе.