Сегодня и вечно

      Рита уехала, и Лиля окончательно потеряла свое место в окружающем мире. Первые несколько дней она просто лежала на кровати, укутавшись в простыню, которой укрывалась Рита в последнюю ночь перед отъездом, и глотала соленые слезы. Тетка ни о чем не спрашивала: то ли все понимала, то ли считала, что не имеет права вмешиваться.       Но несколько дней прошли и пришлось вставать, умываться и идти в институт, а потом и на работу. В институте Лилю огорошили: всех из их потока распределили на группы для работы в анатомичке, и в ее тройке оказались старый знакомый по больнице Никита, и… Катя.       Та самая Катя, из-за которой Вику исключили из комсомола, а позже — арестовали. Та самая Катя, которая на собрании говорила все эти жуткие и мерзкие слова, та самая Катя, которая нападала на Лилю и называла ее «последышем» врагов народа.       Если бы Рита была в Москве, если бы она была рядом, Лиля бы так это не оставила. Она пошла бы к комсоргу, она настояла бы на том, чтобы оказаться в другой группе, но Рита уехала, и вместе с ней, как оказалось, исчезли все Лилины силы.       С Никитой все тоже было очень непросто. Тяжело было смотреть на него после всего, через что они прошли. После долгого хождения по учреждениям и сидения в очередях в попытке добиться хоть какой-то информации о судьбе Вики, после стояния на жаре в пункте приема передач Бутырок, после последнего, самого тяжелого разговора, в котором он сказал, что не видит смысла бороться дальше. Вика арестована, и ее не отпустят, и что бы они ни делали, этого никто уже не изменит.       На первом занятии все трое молчали. Лиля работала медленно и аккуратно, как привыкла, Никита виновато посматривал на нее из-под защитных очков, а Катя просто стояла в сторонке и даже не пыталась принять участие.       Препарируя, взвешивая и зашивая, Лиля продолжала думать о Рите, и только о Рите. Как же так вышло, что они не успели попрощаться? Почему так сложилось, что ее отправили так быстро и так внезапно? И какой рок заставил Лилю именно в этот день задержаться в институте?       Придя домой, она обнаружила лишь записку с несколькими словами, да ленту, которой Рита обычно перехватывала собранные в «хвост» волосы.       «Верю, что увидимся. Верю, что будем вместе. Верю в тебя. М.»       Эти короткие суровые слова были словно бы ответом на все, что сказала ей Лиля в ту, последнюю ночь. И их было достаточно, этих слов, конечно, достаточно! Вот только до сих пор сидела в груди отчаянная грусть: почему не сложилось обнять ее еще раз? Почему не сложилось еще один раз побыть с ней рядом?       После окончания занятия Лиля вышла из анатомички одной из последних, и обнаружила в коридоре явно дожидающуюся ее Катю. И действительно: стоило ей увидеть Лилю, как она вскинулась, как будто встряхнулась, подошла и сказала строго:       — Нужно поговорить.       Лиля пожала плечами: нужно так нужно. Самой ей говорить ни о чем не хотелось.       Они вышли на улицу и прошлись по пахнущему осенью институтскому скверу. Катя долго думала, прежде чем начать разговор, предложила присесть на скамейку, и только усевшись, сказала:       — Поскольку нам предстоит работать вместе, мне бы не хотелось, чтобы между нами остались политические разногласия.       Лиля удивленно покосилась на нее. Разногласия? Господи, да какие между ними могут быть разногласия? Разногласия бывают между теми, кто уважает друг друга, а никакого уважения к Кате она не испытывала и испытывать не могла.       — Долг каждого советского человека, а уж тем более, комсомольца — выводить на чистую воду ту дрянь, что маскируется среди нас, пытаясь подорвать устои коммунизма, — продолжила Катя. — Пойми: этот долг не всегда легко выполнить, но борьба и не бывает легкой.       Это звучало как набор очередных лозунгов, которыми Лиля уже была сыта по горло. Поэтому она отвернулась от Кати, скользя взглядом по желтеющим деревьям сквера, и… ничего не сказала.       Зачем? Она же не сможет ни в чем ее переубедить: как можно что-то доказать человеку, у которого в голове — томик Ленина?       — Мы не имеем права жалеть врагов, — добавила Катя, уже гораздо менее уверенно. — Просто не имеем права.       Лиля молча посмотрела на нее. Милая, приятная девушка, явно из рабочей семьи: просто одетая, аккуратно причесанная. Как так вышло, что ты забыла о сострадании? Как же так вышло?       Ей почему-то стало вдруг очень жаль Катю и таких, как Катя. Она подумала, что таким, как она, наверное, очень тяжело жить. Их жизнь — один сплошной набор лозунгов и речевок, в смысл которых они даже не находят нужным вдумываться. Партия сказала, что нельзя жалеть врагов народа, они и не стали жалеть. Все просто, и одновременно с тем так глупо.       — Почему ты мне все это говоришь? — спросила Лиля. — Я ведь теперь одна из тех, кого ты так рьяно ненавидишь. Я защищала Вику, я носила ей передачи, ношу их сейчас и буду носить, пока ее не отправят по этапу. Вместо того, чтобы проводить со мной беседу, ты должна вызвать меня на комсомольское собрание и решением большинства исключить из комсомола. Почему же ты этого не делаешь?       Катя замялась, а Лиля вдруг вспомнила слова Риты о том, что она попросит отца помочь. Неужели она и правда это сделала? Неужели только в этом причина того, что ее не трогают?       — Я сказала на райкоме, что беру над тобой шефство, — рубанула Катя, и Лиля удивленно подняла брови. — Сказала, что тебе просто задурили голову, и что берусь подтянуть тебя по политической линии.       Вот это да! Лиля не знала, что и думать. Она потеребила ремешок старой сумочки, заправила за уши растрепавшиеся на ветру волосы.       — Я не понимаю, Кать — сказала, подумав. — Чем я отличаюсь от той же Вики? С чего вдруг ты взялась мне помогать?       — Вика — враг народа, — быстро ответила Катя. — А ты нет. Если хочешь знать, я сама попросилась, чтобы нас записали в одну группу. И я подумала, что после того, как я подтяну тебя по политической линии, мы могли бы стать подругами.       Это было смешно и одновременно с тем ужасно грустно. Лиля покачала головой, не в силах найти слов, чтобы выразить все, что думала. В Катиной голове, похоже, так странно смешались все понятия, что оставалось только удивляться, как она живет с таким компотом?       — Хорошо, — сказала Лиля. — Я принимаю твою помощь. И, кто знает, возможно, мы действительно сумеем подружиться.       И потянулись осенние дни, наполненные учебой, работой и этой — новой для нее — дружбой. Каждый раз после занятий они с Катей шли гулять и долго разговаривали: Катя — о политической грамотности, Лиля — о человечности. Каждая тянула одеяло в свою сторону, но отчего-то получалось так, что оно всегда оказывалось где-то посередине.       Лиля соглашалась с Катиными словами о том, что рабочий класс вынужден защищаться от врагов, Катя постепенно начала признавать, что огульное обвинение — это не защита, а террор. Дольше всего она держала позиции в отношении родственников врагов народа: говорила, что невозможно жить с врагом на одной жилплощади и не знать о его деятельности, но постепенно начала признавать: можно. Можно жить и не знать, можно жить и догадываться, и каждый такой случай — индивидуален, и мести их всех под одну гребенку — неправильно.       В ноябре по институту разнесся слух: арестовали Марка Прокофьевича, одного из старейших и любимейших студентами профессора. Арестовали ночью, а утром на его место уже пришел новый: старательно прилизанный, одетый в пиджачную пару и ничего не понимающий в хирургии.       Когда он вошел в аудиторию и представился, в рядах студентов повисло тяжелое молчание. Каждый по-своему переживал эту беду, но в одном они все были солидарны: Марк Прокофьевич не мог быть врагом народа, и если и могут ошибаться органы, то это была именно такая ошибка.       Новый преподаватель начал лекцию, но никто не хотел его слушать. По аудитории то и дело пробегал волнующийся шепоток, туда-сюда летали скомканные записки, конспектов никто не писал: большинство даже не открыли тетради.       — В чем дело, товарищи? — не выдержал наконец преподаватель. Его голос был высоким и каким-то визгливым. — Что происходит?       Какая-то сила дернула Лилю изнутри за живот и заставила встать на ноги. Мгновение, которое понадобилось для того, чтобы головы всех присутствующих повернулись в ее сторону, она думала о Рите. А потом сказала:       — Мы хотим знать, за что арестовали Марка Прокофьевича.       Сидящая рядом Катя дергала ее за полу пиджака, но Лиле было все равно. Она стояла, распрямив плечи и глядя прямо в мутные водянистые глаза прилизанного мужичка, определенно занимающего не свое место.       — Я не уполномочен обсуждать такие вопросы, особенно во время лекции, — ответил преподаватель. — Как ваша фамилия?       По аудитории пронеслось шуршащее: «Не говори», но Лиле было все равно.       — Моя фамилия Левина. И я не сяду, пока вы не объясните, что с Марком Прокофьевичем.       Катя рядом испуганно ахнула. Лиля молча смотрела на преподавателя, а тот смотрел на нее.       — Гражданин Кацоев, — он подчеркнул голосом слово «гражданин». — Оказался врагом народа. И я рекомендую вам, гражданка Левина, немедленно занять свое место и прекратить пререкаться с преподавателем.       Еще секунду Лиля молча смотрела на него. В ее душе бушевало все пережитое за последний год: арест Вики и ее мужа, долгие тюремные очереди, хождение по бездушно-серым кабинетам и коридорам, и… отъезд Риты, самого дорогого, самого любимого ее человека.       Все это сплелось внутри в какой-то немыслимый комок отчаяния, ненависти и безысходности. И Лиля разозлилась на эту безысходность, и высоко подняла голову, и сказала:       — Нет.       — Что «нет»? — среди всеобщей тишины удивился преподаватель.       — Нет, я не займу свое место и не перестану с вами пререкаться, — пояснила Лиля. — Я хочу знать, что произошло с товарищем, — она подчеркнула это слово, — Кацоевым, и приложу все усилия, чтобы выяснить это, и выяснить, как и чем я смогу ему помочь.       Она медленно собрала в стопку книжки и тетради, перехватила их лентой и, протискиваясь между однокурсниками, вышла из аудитории. Тело ее било нервической дрожью, глаза слезились, но уверенность в правильности собственного поступка была куда сильнее.       Уже идя по коридору, она услышала как за спиной хлопнула дверь. Оглянулась и увидела Никиту: он бегом догнал ее и пошел рядом, ни говоря ни слова. ***       Этим вечером у лесного костра не было ни песен, ни разговоров. Танька с Машкой сидели, обнявшись, под одним дождевиком, и смотрели на пляшущие в темноте искры, Макс курил одну за другой, отвернувшись в сторону, а Анжела и Толик вяло ковыряли ложками кашу в алюминиевых мисках.       После разговора с дочерью медсестры Маруси, которая, как выяснилось, провела рядом с Л. Л. все ее первые военные месяцы, они так ничего и не обсудили. Может, оттого, что очередной рассказ о тех временах тяжелым грузом лег на сердце, а может, оттого, что впервые за все время каждый задумался: а стоит ли продолжать эти поиски? Ведь что бы они ни искали, какими бы дорогами ни прошли, в итоге они все равно найдут одну только смерть, и ничего больше.       Мария Кошенко была одной из первых девушек-медиков, кто двадцать второго июня отправился в военкомат и попросился на фронт. Направили ее в распоряжение девятнадцатой армии Западного фронта, и распределили в санитарный батальон сто двадцать девятой стрелковой дивизии.       Судьба у дивизии была похожа на судьбы остальных частей Западного фронта, первыми встретивших врага. Уже в первый месяц войны дивизия попала в окружение под Витебском, из которого удалось вырваться только части личного состава во главе с генерал-майором Городнянским.       О Городнянском Мария рассказывала дочери с восторгом и безграничным уважением. Считала, что, если бы не он, то вся дивизия полегла бы на полях Белоруссии, сжатая в тесное кольцо немцев.       В июле дивизия стояла на обороне Днепра, защищая Смоленск. Раненых привозили днем и ночью, им не было числа, и врачи-хирурги зачастую засыпали прямо стоя за операционным столом. В задачу медсестер входила сортировка раненых, учет, перевязки, но Маруся, как опытная сестра, чаще ассистировала на операциях.       Так она и познакомилась с молодым военврачом, пришедшим в санбат с пополнением после Витебска — Лилей Левиной. Сколько ночей провели они рядом, плечом к плечу отвоевывая у смерти раненых мальчишек! Сколько девичьих думок обсудили между собой в редкие минуты затишья! Лиля сразу стала для Марии сестрой, подругой и матерью в одном лице: она была суровой и жесткой, всегда подтянутой, всегда одетой по форме, всегда чисто умытой и хмурой. Но умела и по голове погладить, и раненого утешить, и выслушать, когда находилась минутка времени.       Смоленск бомбили круглосуточно. К августу от санбата осталось одно название: из оперирующих врачей в живых была только Лиля, из медсестер — Маруся да Света, а из фельдшеров — Алеша и еще трое, имен которых Маруся после войны так и не смогла вспомнить.       Был еще политрук — Боря Смирнов, о котором Маруся даже спустя долгие годы после войны вспоминала со слезами. Она была влюблена в этого сильного и смелого парня, умевшего даже в самые тяжелые дни сохранять спокойствие и выдержку.       С боями дивизия отошла от Смоленска к Кардымово, и там сдерживала немцев, пока не пришел приказ отступать. Но, боже мой, что это было за отступление! Только редкие части выходили организованно и в порядке, основная масса бойцов просто бежала, забыв про командиров, про товарищей, про все на свете.       Лиля посадила Марусю с тяжелоранеными на грузовик, остальных погрузили на подводы и двинулись к Соловьевой переправе. Грузовик с красным крестом долго не хотели пропускать: по наскоро наведенному понтонному мосту двигалась военная техника, снаряды, машины и люди шли непрерывным потоком. Переправу бомбили, машина, в которой ехала Маруся, чудом оказалась на другом берегу целой и невредимой.       С боями остатки дивизии, из которой сформировали сводную группу под командованием какого-то майора, шли по направлению к Вязьме. Лиля Левина при помощи нескольких бойцов и оставшихся в живых фельдшеров организовала некое подобие передвижного госпиталя, в котором пыталась имеющимися средствами хоть как-то помочь многочисленным раненым.       Но средств было мало, а раненых — очень много. Скоро закончились лекарства, после этого — перевязочные материалы. Солдаты сдали нательные рубахи, и Маруся до кровавых мозолей стирала их в лесных ручьях, чтобы нарвать затем бинтов.       В эти тяжелые недели Лиля, казалось, еще сильнее ушла в себя: она практически не разговаривала, только отдавала короткие, отрывистые команды. Взяла на себя решение, в какой очередности оказывать помощь, и, сжав зубы, отказывала в лечении безнадежным.       Все они — те, кто в эти осенние дни оказался в густых лесах надеялись дойти до Вязьмы, к своим. Но седьмого октября оказались окружены под этой же, так манящей Вязьмой, и все, что было до этого, показалось им раем.       Маруся попала в плен при очередной попытке прорвать окружение. Она замешкалась рядом с раненым, помогая ему идти среди разрывов и бестолковой стрельбы, а через минуту раненый был убит, а сама Маруся без чувств лежала на пожухлой траве, а над ней, улыбаясь, стоял немецкий солдат, потирающий приклад своей винтовки.       Она прошла несколько немецких лагерей: в Гжатске, Вязьме, и, уже еле живая — в Смоленске. Про этот год своей жизни предпочитала не рассказывать, но фотографии, сделанные вскоре после того, как лагерь освободили, говорили сами за себя: на голове Маруси практически не было волос, тело было обезображено непроходящими синяками и кровоподтеками, и каждое из ребер можно было легко пересчитать как спереди, так и сзади.       О Лиле Мария Кошенко больше никогда ничего не слышала. Рассказала она и о письмах: в окружении было, конечно, не до почты, но пока стояли в обороне Смоленска, практически каждую ночь военврача Левину можно было застать с карандашом и листом бумаги, строчащую что-то при тусклом свете коптилки.       Что стало с Лилей, и что стало с сотнями написанных ею и сотнями полученных писем, Мария так и не узнала.       День Победы она встретила под Берлином. Демобилизовалась, уехала в родную деревню, а от деревни ничего и не осталось. Перекрестилась над глубокой ямой, образовавшейся на месте родительского дома, да поехала сначала в Вязьму, а потом и в Кардымово, искать следы погибшей дивизии. Да так и осталась.       Все это рассказала им дочь Марии Кошенко, Надежда Игоревна, смотритель Кардымского краеведческого музея. И все это Танька пережила в своей душе еще раз, сидя у ночного костра и обнимая отчего-то холодное Машкино плечо.       Она почему-то ужасно злилась на себя, и не могла понять почему. Казалось бы: половина пути пройдена, они действительно нашли следы Л. Л., увидели ее на фото, узнали, какой она была в медсанбате.       Танька поежилась под прохладным дождевиком. Наверное, в этом и было все дело: в том, какой оказалась эта юная девушка, волею судьбы занесенная войной сначала в Смоленские, а затем и в Вяземские леса.       Какой силой духа нужно обладать, чтобы не опустить руки, а продолжить драться, когда выхода нет, и со всех сторон наступают немцы? Какую силу воли нужно иметь, чтобы, сжав зубы, решать, кому из раненых жить, а кому — нет? Каким человеком надо быть, чтобы раз за разом оказывать помощь — без медикаментов, без бинтов, вообще без ничего?       И думая об этом, Танька все острее и острее понимала, что она бы так не смогла. Да что там говорить — она до сих пор боится признаться друзьям в том, что Машка для нее уже давно вовсе не подруга, а нечто гораздо большее! Боится, что от нее отвернутся, боится, что разрушится образ хорошего товарища и «своей девчонки». Боится, что ее не поймут и… оттолкнут.       И такими детскими ей показались вдруг все эти страхи на фоне трагедии человеческой жизни, такими мелкими и глупыми, что она вдруг неожиданно для себя самой повернулась к Машке и сказала громко, заглядывая ей в глаза:       — Я тебя люблю.       Всю силу своего чувства вложила она в эту простую фразу, всю энергию того, что так долго крутилось в ее груди, в голове, в сердце. А Машка моргнула и вдруг отодвинулась, и в глазах ее Танька с легкостью различила ужас.       — Я тебя люблю, — повторила она отчаянно, уже понимая, что совершила ошибку, но готовая идти в этой ошибке до конца. — И мне все равно, кто что подумает, поняла? Я люблю тебя и буду любить всю жизнь.       Машка молча сняла с плеча ее руку, встала и ушла в палатку, закрыв за собой молнию входа. А Танька с вызовом посмотрела на притихших Анжелу и Толика.       — Что? — спросила она. — Мы уже несколько лет вместе, и мне просто надоело врать, вот и все.       Стоящий неподалеку Макс прикурил еще одну сигарету и скрылся среди деревьев. Танька проводила взглядом его удаляющуюся спину и поняла, что осталась совсем одна.       Ночь она провела у костра: Анжела и Толик, так и не сказав ей ни слова, скрылись в своей палатке, Машка больше не выходила, а Макс, вернувшись, подошел было, но, подумав, махнул рукой и ушел спать. Рано утром Машка собрала свои вещи и ушла по тропинке, не ответив ни на один Танькин вопрос и даже ни разу не посмотрев ей в глаза.       Вскоре после ее ухода, когда раздавленная Танька сидела, обняв коленки, и смаргивала слезы, к костру подошла Анжела. Она остановилась подальше, как будто не хотела подходить близко, и, скорее всего, ровно так все и было.       — Мы с Толиком сейчас соберемся и уедем домой, — сказала она делано равнодушным голосом. — И мне бы хотелось, чтобы ты забыла наши номера телефонов и адреса, и больше никогда их не использовала.       Танька подняла опущенную голову и посмотрела на нее. Анжела стояла рядом с ней такая правильная, такая порядочная, такая ухоженная девочка из хорошей семьи, встречающаяся с хорошим мальчиком и работающая на хорошей работе.       — Для тебя невыносимо знать, что кто-то рядом с тобой неидеален? — спросила Танька. — Ведь дело не в том, что мы с Машкой… — она запнулась, — …встречались. Дело в том, что я оказалась не такой, какой ты хотела бы меня видеть, так?       Анжела пожала идеальной формы плечами, обтянутыми идеальной вязки свитером.       — Нет, дело в том, что я терпеть не могу вранья. Получается, вся эта поездка была вовсе не ради истории, а ради того, чтобы выяснить, были ли отношения Л. Л. и Маргариты такими же извращенными, как ваши собственные.       Черт возьми, это был даже не вопрос, нет! Она утверждала это совершенно серьезно, как нечто решенное, нечто обсужденное с Толиком и нечто непоколебимое.       — Извращенными? — Танька качнула головой, старательно сдерживая злость. — И что же в них, по-твоему, такое уж извращенное?       Хорошая девочка Анжела, конечно, отвечать не стала. Лишь рукой повела, показывая, что ответ и без слов очевиден. А Таньку будто накрыло волной гнева.       — Гомосексуализм — это то же самое, что цвет волос, — сказала она, поднимаясь на ноги и надвигаясь на Анжелу. — Ты рождаешься с этим, и ничего не можешь изменить. Ты можешь перекрашивать волосы, можешь встречаться с людьми другого пола, но корни все равно отрастут, и все вернется на круги своя.       — Глупость, — Анжела попятилась, и на лице ее появилось отвращение. — Это болезнь, которую нужно лечить, или распущенность, с которой нужно бороться. И уж точно я не хочу, чтобы этим тыкали мне в нос! Не хочу, ясно?       Танька нервно засмеялась, глядя, как Анжела спотыкается о брошенный на землю рюкзак, но все же находит равновесие.       — Чем это, интересно, я тыкала тебе этим в нос? Я сказала, что люблю ее, только и всего!       — Ты сказала это с какой-то целью, — парировала Анжела. От спокойствия в ее голосе не осталось и следа, теперь в нем превалировало раздражение. — Очевидно, ты хотела, чтобы мы благословили твои извращенные отношения, хотела получить возможность вести себя с Машей при нас как пара.       — И что в этом такого страшного? — удивилась Танька. — Чем мы хуже вас с Толиком?       Позади послышался мужской суровый голос:       — Не сравнивай.       Оказывается, Толик тоже уже проснулся, и вылез из палатки, и теперь стоял рядом с неизвестно откуда взявшимся (из палатки он, вроде, не выползал) Максом, и исподлобья смотрел на растерявшуюся Таньку.       — Наши отношения нормальные и естественные, — продолжил он. — А то, о чем вчера сказала ты, — это извращение, и я тоже не хочу, чтобы мне его демонстрировали.       Он подумал немного и добавил:       — Ни в каком виде.       Танька умоляюще посмотрела на Макса. Ну, хоть ты-то, а? Ты же знаешь давно, и тебе всегда было все равно, верно? Хотя бы ты, а? Пожалуйста!       — Давайте не будем ругаться, — пробормотал Макс, и надежда рухнула. — Всем ясно, что наша поездка закончена, давайте мирно соберем барахло и разойдемся каждый своей дорогой.       Больше никто не сказал ни слова. Танька возвращалась домой одна: ехала в электричке, сидя у окна и едва сдерживая злые слезы. Она не знала, на кого злилась больше всего: на себя ли, решившую, что это и есть способ проявить характер, на Машку ли, уехавшую даже не попрощавшись, на ребят ли, которые не только не приняли, но и разом свели на нет многолетнюю дружбу.       Она знала одно: старая жизнь закончилась. И началась какая-то совсем другая. ***       Вика проснулась и обнаружила, что Анька практически лежит на ней, закинув руку и ногу, а лицом утыкается в плечо. Ее горячее со сна тело пахло детским кремом и шампунем «Клубничный», волосы лезли Вике в лицо, но она готова была лежать так целую вечность, замерев и боясь спугнуть ощущение странного восторга, поселившегося в груди.       Андрей тихо похрапывал на полу, завернувшись в одеяло, сквозь задернутые шторы в комнату пробирались тусклые лучи ленинградского солнца, и Вика лежала, разглядывая потолок сквозь полуприкрытые веки, и улыбалась.       Что же все-таки за отношения связывали Андрееву бабушку и таинственную Маргариту? Как нужно дружить, чтобы каждый день писать друг другу письма?       Вика попыталась представить, о чем бы она могла каждый день писать той же Аньке, и не смогла. Об учебе? О том, что комсорг группы начал ездить на занятия на папиной "волге"? О распустившейся в мае сирени под окнами их старого дома?       Или о том, как невыносимо трудно быть вдалеке, не имея возможности ни поговорить, ни дотронуться, ни ощутить запах.       Да, возможно, но тогда это уже не дружба, правда же? Это уже что-то совсем другое, о чем даже и подумать страшно.       А если Маргарита и впрямь Анькина бабушка? Что, если она родила Анькину маму в последний год войны и погибла, а ребенка забрал дед? Но если так, то почему он привез ребенка чужому человеку и не захотел растить сам?       Анька пошевелилась и еще крепче обхватила Вику рукой. Странное дело: они и раньше обнимались, но никогда еще ее тело не реагировало на объятия так странно. По мышцам будто разлилась истома, и в животе что-то горячее набухло, и грудь, которой касалась Анькина рука, стала твердой и будто бы в размерах увеличилась?       Ее будто холодной волной обдало от пришедшей в голову мысли. Подумалось: а вдруг это — то самое? То самое, о чем девчонки шепчутся в перерывах между лекциями, то самое, о чем принято молчать, как максимум, томно закатывая глаза и протягивая «это-о-о».       — Ребята, пора вставать, — Вика сбросила с себя Анькину руку, кое-как выбралась из постели, попинала Андрея голой ногой. — Подъем, а то мы сегодня ничего не успеем!       Пока ворчащие Андрей и Анька чистили зубы, умывались и одевались, Вика, стараясь не шуметь, собрала их вещи и написала родственнице благодарственную записку — они планировали уехать вечерним поездом, и сюда больше не собирались возвращаться. Позавтракали в пирожковой рядом с недавно отстроенной станцией метро: взяли по булке с изюмом и по стакану кефира, к которому полагалось по кубику желтоватого сахара.       — Если этой Валентины не окажется дома, то я не поеду сегодня с вами, — заявил Андрей, с шумом отхлебывая кефир и похрустывая сахаром. — Останусь и дождусь, когда она вернется.       — Почему? — удивилась Анька. — И где ты будешь жить? И где возьмешь деньги на новый обратный билет?       — Билет можно поменять, а спать буду на вокзале или еще где. Вы что, не понимаете? Я хочу забрать у этой женщины бабкины письма.       Вика хорошо его понимала. У каждого из них была своя цель в этой поездке: Анька хотела узнать что-то о дедушке и выяснить, была ли Маргарита ее бабушкой, сама Вика хотела помочь ей в этом, ну, а Андрея, конечно, больше интересовала судьба Лилии Левиной.       На Петроградской стороне они действительно очень быстро нашли нужный дом: он выделялся на фоне остальных яркостью цвета и затейливостью узорных решеток небольших балкончиков. Но подъезд оказался заперт, и, сколько бы они ни стучали, с той стороны никто не отзывался.       — Странно, — сказала Анька, еще раз ударив кулаком в огромную деревянную дверь. — Может, у них внутри вахтер, и он спит?       — Или просто у всех жильцов есть ключи, — подсказала расстроенная Вика. — Что будем делать?       Андрей демонстративно отошел в сторону и присел на старую покосившуюся скамейку, глубоко надвинув на лоб шляпу. Всем своим видом он выражал готовность сидеть здесь до последнего, пока Валентина (или Валюшка? Валюшка же!) не появится, или кто-нибудь другой не пустит их внутрь.       Анька его решимости не разделяла.       — Идем, — сказала она, глядя на растерявшуюся Вику. — Погуляем по Ленинграду, а через несколько часов вернемся и попробуем снова.       Вика не знала, что выбрать. Остаться здесь, с Андреем? Или провести упоительные, сказочные часы с Анькой, гуляя по городу, который она до сих пор видела только в кино или на фотографиях в журналах?       — Идите, — Андрей решил за нее. — Я в любом случае буду здесь, когда вы вернетесь.       Спорить было бессмысленно, да Вике и не хотелось спорить. Она подхватила Аньку за руку и поспешила в сторону Невы, туда, где сияли и переливались на солнце шпиль Адмиралтейства и купол Исаакиевского собора.       Красота и строгость Ленинграда ошеломили их, привыкших к серым московским улицам и панельным «хрущевкам», заполонившим центр города. Здесь все было по-другому: строгость линий, красота затейливых узоров на стенах домов, и артерии рек и каналов, перерезающих улицы в самых неожиданных местах.       Они прогулялись вдоль набережной, перешли Неву по мосту, и присели отдохнуть на скамейку, с которой открывался прекрасный вид на Исаакиевский собор.       — Как бы я хотела, чтобы после окончания учебы меня распределили в Ленинград, — мечтательно сказала Вика. — Представляешь, Ань? Жить и работать в таком волшебном городе.       — Держи карман шире, — усмехнулась Анька. — Отправят в лучшем случае в какую-нибудь провинциальную дыру, а в худшем — в Монголию, или еще куда. В Ленинград и Москву распределяют только тех, у кого есть связи, а у тебя они есть?       Вика внимательно посмотрела на нее и взяла за руку.       — Ты чего такая злая сегодня? — спросила тревожно. — Что-то случилось?       Анька покачала головой, но Вика не отставала.       — Брось, расскажи. Я же вижу: что-то с тобой происходит. И это явно не из-за деда: из-за него ты бы волновалась, а ты злишься.       — Вик, вот тебе во все надо влезть, да? — вспылила Анька. — Я уже не могу задуматься ни из-за чего, как ты тут как тут, лезешь со своими советами и поддержкой. Надо это прекращать, понимаешь?       Вика растерялась. Она не ожидала такого взрыва, никогда еще Анька с ней так не разговаривала, никогда не смотрела на нее с такой злостью.       — Что прекращать? — неуверенно спросила она.       — Все, — отрезала Анька. — Мы подруги, да, но детство кончилось, и я теперь замужем, и тебе скоро тоже замуж предстоит выйти. Мы больше не должны спать в одной кровати и лезть друг другу в душу по любому поводу.       Так вот в чем дело! Видимо, не одну Вику напугало это утреннее пробуждение, ни у одной нее шевельнулось в груди что-то отчаянно темное.       — Ань, при чем тут одна кровать? — мрачно спросила Вика. — Я и так стараюсь не лезть в твою жизнь, хотя мне часто есть что сказать, но я же молчу! В чем на самом деле проблема?       Анька отодвинулась от нее на скамейке и сердито сложила руки на груди.       — Проблема в тебе, — выпалила она со злостью. — Ты постоянно прыгаешь вокруг меня, постоянно пытаешься командовать! Думаешь, я не заметила, как ты сегодня смотрела на Андрея, когда я предложила уйти гулять? Хотела остаться с ним — так и оставалась бы, нечего было за мной тащиться!       Вика окончательно перестала что-либо понимать. Она не замечала за собой склонности «прыгать» и командовать. Но, возможно, со стороны ее забота об Аньке видится какой-то другой?       Слова про Андрея она пропустила мимо ушей: в том, что сказала про это Анька, была такая очевидная глупость, что это даже внимания не стоило.       — Скажи, что я делаю не так, и я перестану это делать. Хочешь больше не спать в одной кровати? Не будем. Хочешь, чтобы я перестала за тебя переживать? Не буду. Что еще ты хочешь?       Она не заметила, как повысила голос и практически перешла на крик. Анька покосилась на нее удивленно, но злости в глазах стало уже меньше.       — Я хочу, чтобы ты вела себя как подруга, — сказала она. — А не как…       — Не как кто?       — А не так, будто ты влюбленный в меня парень!       Слова вырвались, и Вика отпрянула, пытаясь защититься от них поднятыми руками. Ее сердце гулко забилось в груди, и ладони стали холодными и потными, а в горле откуда-то появился комок.       — Анька, что ты такое говоришь? — пробормотала она растерянно.       — То, что слышишь. Я вижу, как ты смотришь на Вадика, вижу, что ты его терпеть не можешь! И все эти твои «Ань, съешь еще булочку», «Ань, тебе нужно поспать», «Ань, давай обниму и успокою»… Мне все это не нужно, ясно? Я тебе не… Не знаю. Просто будь моей подругой, и все!       Вика сглотнула комок и отвернулась. Неужели для нее все это выглядит именно так? Ей-то казалось, что она успешно скрывает и недовольство ее мужем, и все остальное. Получается, что недостаточно успешно.       — Ты пойми, — уже мягче сказала Анька. — Мы выросли, мы уже не дети, и то, что в детстве было нормальным, сейчас уже может быть истолковано совсем по-другому. Тебе давно пора найти себе хорошего парня, того же Андрея, кстати, и заняться своей собственной жизнью, понимаешь?       — А если я не хочу? — слова вырвались быстрее, чем Вика успела их остановить. — Если я не хочу искать себе парня и обращать внимание на Андрея? Что тогда?       — Тогда я больше не смогу быть твоей подругой, вот и все.       Да, «вот и все» — это было именно то слово. Вот и все.       Все было сказано ясно и недвусмысленно: либо Вика находит себе парня и становится такой, какой Анька хочет ее видеть, либо дружбе конец. ***       В начале октября все училище наперебой обсуждало опубликованный в «Правде» германо-немецкий договор о дружбе и границе между Германией и СССР. С прочтением этого договора всех словно бы отпустило многомесячное напряжение, о котором все молчали, но которое, тем не менее, витало в воздухе.       — Значит, войны все-таки не будет, — радостно сказала Валя, когда они втроем закончили читать газету, развешанную на стенде под стеклом.       Рита была настроена не столь оптимистично.       — Война уже идет, — сказала она мрачно, отходя от стенда. — Германия напала на Польшу, и это означает, что мировая война уже началась.       Все дело было в том, что она знала немного больше, чем остальные. От отца и от Коли приходили письма: не такие частые, как заветные Лилины конверты, но все же приходили, и в этих письмах отец и брат коротко рассказывали ей о новостях и о событиях, которые узнавали в Москве.       В своем последнем письме Коля писал:       «Здравствуй, сестренка! Надеюсь, тебя уже допустили или скоро допустят к полетам. Не знаю, в курсе ли ты — в советских газетах этого пока не было, но третьего сентября Британия и Франция объявили Германии войну. Советские войска со дня на день войдут в Польшу, и чем все это закончится, никто не знает.       Не слишком я рад, что в это смутное время ты решила пойти по армейской стезе, но, зная твое упрямство, кто бы решился тебя отговаривать? С отцом я почти не разговариваю: он с утра до ночи пропадает на работе, и я боюсь спрашивать, в чем заключается суть и смысл этой работы.       Знаешь, с тех пор, как умерла мама, он стал для меня закрытой книгой. И остается таковым до сих пор.       Еще одна важная новость, о которой я хотел тебе сообщить: я женюсь. Да-да, представляешь, нашлась девушка, которая не только не испугалась сложности характера твоего братца, но и согласилась расписаться с ним в ЗАГСе и жить (надеюсь) долго и счастливо. Невесту мою зовут Ирой, прилагаю к письму ее фотокарточку.       За сим прощаюсь, дорогая сестренка. Держи высоко знамя советского летчика, верь в себя и будущее, и все прочие приличествующие случаю слова.       Обнимаю, твой брат Николай».       Письмо произвело на Риту странное впечатление. Конечно, она была рада за Колю, но представить увальня-брата женатым было невозможно, и она заранее не любила ни разу не виденную Иру, которая собралась увести его из семьи Рагонян.       — Перестань, — засмеялась Кира, с которой Рита поделилась своими сомнениями. — Все когда-то уходят из родительской семьи, чтобы создать свою собственную. И тебя тоже это ждет.       В этом Рита совсем не была уверена. С Юрой, служившим неподалеку от их аэродрома, она встретилась в первое же увольнение: прогулялись по городу, съели мороженого, сходили в кино. Провожая ее к КПП, он сделал попытку поцеловать, но она отшатнулась, не позволив.       — Почему? — спросил он строго. — Разве твой приезд сюда не означает намерение однажды стать моей женой?       — Я не хочу целоваться с тем, кого не люблю, — объяснила Рита. — И нет, не означает.       Они стояли на ступеньках, и мимо них то и дело проходили то учлеты, возвращающиеся в часть, то преподаватели (Рита привычно козыряла каждому, Юра придирчиво выбирал только тех, кто был старше его по званию).       — Для семейной жизни не обязательно любить, Ритуля. Создавая новую ячейку общества, важно смотреть в одном направлении, а мы с тобой в одном и смотрим.       Она обещала подумать об этом, но навалились другие дела и заботы, и разговор забылся, как малосущественный.       В ноябре их наконец допустили к полетам. Учлеты собрались на аэродроме, одетые в теплые комбинезоны, и с волнением ждали инструктора. Никто не переговаривался, не смеялся, даже строй вопреки обыкновению держали ровно.       Наконец подошел инструктор, который первым делом окинул взглядом девушек, стоящих в конце шеренги, покачал головой, но ничего не сказал. Не было ни приветственной речи, ни лозунгов, только представился — «Михаил Романович Игнатюк», ткнул пальцем в одного из учлетов, и пошел к самолету.       — Похоже, он из тех, кто девушек в армии не жалует, — шепотом сказала Кира, когда самолет вырулил на старт и Игнатюк поднял левую руку.       — Плевать, — решительно усмехнулась Рита, во все глаза наблюдая, как стартер машет флажком и самолет, чуть покачиваясь, принялся набирать скорость. — Много их таких, не жалующих.       Таких и впрямь было немало. Основным списочным составом училища, конечно же, владели мужчины. Преподаватели, техники, обслуживающий персонал и, безусловно, учлеты. На десяток парней приходилось не больше двух девушек, но, надо сказать, относились к ним неплохо: за месяцы, проведенные в училище, ни Рита, ни Кира, ни Валя ни разу не столкнулись с повышенным вниманием к своим персонам. Впрочем, это легко могло быть связано с тем, что у учлетов ни на что, кроме учебы, не оставалось сил. Распорядок дня был армейский, учебы было очень много, и тех, кто недостаточно хорошо усваивал теоретический материал, безжалостно отчисляли.       Лучше всего к девчонкам относился старший лейтенант госбезопасности Панин, который однажды сумел подружить Риту с Кирой. Он регулярно интересовался у них, как проходят занятия, нет ли сложностей, какова обстановка в семье и регулярно ли приходят письма.       — Смотри, возвращаются, — Валя восторженно пихнула Риту локтем в бок, и та перевела взгляд на небо.       Самолет действительно снижался. Он блестел и переливался флюзеляжем в синеве, и казалось, что от его бешено крутящегося винта сейчас полетят в разные стороны искры.       — Учлет Рагонян, — услышала Рита, когда счастливчик вернулся в строй, а инструктор вновь обвел их всех взглядом. — Со мной.       Надо же, оказывается, Игнатюк знал их по фамилиям! Вне себя от волнения, Рита забралась в самолет, застегнула ремни, проверила приборы.       И вот они взлетают. Игнатюк дал газ, самолет задрожал, набирая скорость, и опуская нос, и вдруг оторвался от земли и взмыл в небо.       Рита едва удержалась, чтобы не завопить от восторга. Мозг работал как сумасшедший, вспоминая все, чему учили их на занятиях. Самое главное: не вмешиваться в работу инструктора, смотреть, запоминать, но ничего не трогать.       — Ну что, Рагонян? — услышала она веселое в переговорной трубке. — Полетаем?       Самолет заложил левый вираж, и под его крылом стало видно как на ладони и аэродром, и учебные здания, и синеву моря неподалеку. Они поднялись на тысячу, а затем и на полторы тысячи метров. Игнатюк вновь заговорил:       — Имей в виду, Рагонян, полеты требуют спокойствия и собранности. Твоя задача — в любой ситуации сохранять холодную голову.       Самолет завис в воздухе, наклонился и ушел в штопор. У Риты перехватило дыхание от скорости, с которой они закружились, все ближе и ближе опускаясь к земле. Игнатюк потянул ручку и вывел машину из штопора.       — Голова не кружится? — услышала Рита.       — Нет, товарищ инструктор!       Какое там головокружение, что вы? Ее от головы до пят охватило чувство пьянящего восторга, как будто в эти секунды небо подчинилось человеку, как будто машина покорила облака, как будто она, Рита, сумела подняться выше, чем кто бы то ни было раньше.       — А ты ничего, молодец, — сказал Игнатюк, и самолет, набирая скорость, принялся задирать нос.       Рита знала, что сейчас будет петля, и с готовностью смотрела по сторонам, привыкая к ощущению полета «вниз головой» и тяжести, вдавившей тело в кресло.       — Сколько нужно времени, чтобы научиться летать так, как вы? — спросила Рита, когда Игнатюк посадил самолет и помог ей выбраться наружу.       Он усмехнулся и вдруг отеческим движением погладил ее по голове.       — Не стремись летать так, как я, — сказал он коротко и веско. — Стремись летать лучше.       Это и стало ее новым девизом. Дали бы ей волю, так она бы вообще не вылезала с летного поля: изучала бы фигуры пилотажа, устройство самолета, и даже помогала бы техникам приводить его в порядок.       Девчонки смеялись над ее упорством: Валя говорила, что Рита решила стать вторым Чкаловым, а Кира считала, что только сумасшедшая может променять увольнительные (читай: свидания с Юрой) на внеплановые полеты с хмурым Игнатюком.       Вот только с ней Михаил Романович Игнатюк вовсе не был ни хмурым, ни строгим. Он с удовольствием отвечал на ее вопросы, все чаще отдавал ей управление самолетом, и при разборе полетов даже несколько раз похвалил перед другими учлетами.       В декабре случилось еще два важных события: началась война с Финляндией и на территорию училища завезли две полуторки морского песка.       На первый взгляд, эти два события никак не были связаны между собой, но учлеты хорошо знали: песок нужен для того, чтобы набить его в мешки и ставить на место инструктора. Это означало начало самостоятельных полетов, и это означало, что они станут настоящими летчиками и смогут отправиться в Финляндию на помощь бойцам несокрушимой Красной армии.       Первой в самостоятельный полет отправилась Рита. Вся остальная группа с завистью смотрела, как на переднее сиденье самолета укладывают мешок, как Игнатюк дает последние инструкции перед тем, как спрыгнуть с крыла и дать отмашку к взлету.       Волнения не было. Рита проверила приборы, ремни, посмотрела на свои руки: они выглядели как обычно, никакой тряски, ничего такого. Она подъехала к стартовой линии и, дождавшись сигнала флажка, выжала газ.       Самолет оторвался от земли и поднялся в воздух. Рита глянула на высотомер: восемьсот. Поднялась чуть выше, дала небольшой крен. Машина была послушной в ее руках, и сам воздух, казалось, поддерживает крылья, помогая им и направляя в нужную сторону.       Рита сама не поняла, как это произошло, но в голове вдруг возникли слова Игнатюка: «У-2 легче вывести из штопора, чем ввести в него. Имей в виду, Рагонян: на боевых самолетах выходить из штопора ты должна будешь так же легко, как выходить из-за стола после хорошего обеда». Стоило ей подумать об этом, как самолет дал крен, и нос провалился вниз, и Рита, больше не задумываясь ни на мгновение, потянула ручку на себя, вводя самолет в штопор.       Ей показалось, что самолет закрутило в водоворот. Высота стремительно падала, но голова оставалась холодной и трезвой, и это позволило вовремя вернуть ручку в нейтральное положение, ожидая, когда самолет выровняется, и прибавить скорость.       Получилось! У нее получилось! Она сделала еще один вираж над аэродромом и пошла на посадку, счастливая как никогда раньше.       Когда самолет сел и вращение винта остановилось, Рита увидела, как к ней через летное поле бегут сразу несколько человек: инструктор Игнатюк, старший лейтенант госбезопасности Панин и кто-то из техников. Они что-то кричали, махали руками, и Рита поняла: сейчас настанет расплата за то, что она сделала.       Ей дали три наряда вне очереди и отстранили от полетов на неделю. Игнатюк сказал, что таким, как она, не место в небе, а Панин, покачав головой, занес выговор в личное дело.       — Зачем ты это сделала? — настырно спрашивала Кира, помогая Рите драить полы в столовой и оттирать столы скребком. — Ну, зачем, а? Какая разница — раньше бы ты начала выполнять фигуры, или позже?       Но для Риты разница была. Об этом она написала в очередном письме, отправленном по адресу Лили Левиной.       «Здравствуй, дорогая моя Л. Несколько дней назад у меня, наконец, был первый самостоятельный полет, и в этом полете я пошла против правил и исполнила фигуру пилотажа — штопор. Конечно же, меня за это наказали, но я рада, что поступила так, как хотела, потому что для меня самолет — это теперь нечто большее, чем просто машина, и я больше не хотела ждать.       Не знаю, поймешь ли ты меня, но верю, что да! Ведь мы всегда понимали друг друга, даже когда наши поступки не соответствовали ожиданиям других.       Слишком многого нам придется ожидать в нашей жизни, верно? Слишком многое приходится ждать годами, а чего-то нам не суждено дождаться никогда. И, поднявшись в небо, держась руками за ручку своего верного самолета, я поняла, что не могу ждать больше ни минуты».       Ответ пришел через неделю, и Рита прочла в нем ровно, что надеялась прочесть.       «Здравствуй, Маргоша! Ты права: ожидание порой бывает невыносимо, и слишком многих вещей нам действительно никогда не дождаться. Помнишь, ты говорила мне, что самое главное — это верить в то, что ты делаешь? Я знаю, что ты веришь. И для меня этого достаточно, чтобы одобрить любое твое решение, любой твой поступок».       О себе Лиля почти не писала, и это немного пугало и настораживало не привыкшую к молчанию Риту. Она раз за разом задавала вопросы, но ответы на них приходили невнятные, или не приходило вовсе. Отчаявшись, Рита написала отцу с вопросом, помнит ли он об их договоренности, помог ли он закрыть Лилино дело. Отец ответил коротко и емко, как всегда:       «С нашей стороны твоей подруге ничего не угрожает».       Значит, дело было не в этом. Но в чем же тогда? Рите не давало это покоя, и, ожидая, когда закончится срок отстранения, она строчила все новые и новые письма. ***       — Вы с ума сошли! — кричала Катя, стоя рядом с Лилей и Никитой у подъезда дома неподалеку от бывшего храма Христа Спасителя, на месте которого теперь строили Дворец Советов. — Я прошу вас, я вас умоляю, не делайте этого! Вы же понимаете, что за его семьей пристально наблюдают? Вы же все понимаете!       Лиля действительно все понимала, неясно было лишь одно: почему Катя не уходит, почему пришла с ними сюда, и стоит, и продолжает уговаривать? Да, за последнее время они почти подружились, но не до такой же степени, чтобы подставляться самой? Или до такой?       — Я все равно пойду, — упрямо сказал Никита, и Лиля благодарно улыбнулась ему. — Марк Прокофьевич ни в чем не виноват, и я не понимаю, почему не могу зайти к его семье, чтобы хотя бы чем-то их поддержать.       — Да потому что они теперь — семья врага народа! — снова закричала Катя. — Представляешь, что будет, если их явятся арестовать, а вы при этом будете сидеть за столом и пить чай? Сразу возникнет вопрос: кто такие и зачем пришли. И как связаны с этой семьей. И не давал ли вам Марк Прокофьевич поручений. И вас арестуют тоже!       — Ты говоришь ерунду, — возразила кутающаяся от холода в плащ Лиля. — Никто не станет их арестовывать. И самого профессора допросят и отпустят, вот и все.       — Идешь с нами? — спросил Никита, хватаясь за ручку подъездной двери.       Лиля видела, как он и Катя смотрят друг на друга, и поняла вдруг, что от Катиного решения будет зависеть сейчас для Никиты очень многое. Видимо, это поняла и Катя тоже.       — Иду.       Они поднялись на второй этаж и позвонили в дверь. Открыла им пожилая женщина в черном платке, лицо ее было испещрено морщинами, а глаза — сухими и злыми.       — Здравствуйте, — выступила вперед Лиля. — Мы студенты профессора Кацоева.       — И что? — спросила женщина, не делая шага назад, чтобы впустить их внутрь.       — Мы хотим сказать, что ни на минуту не сомневаемся в честности профессора и в его верности Родине! — добавил Никита. — И пришли узнать, может, нужна какая помощь…       Женщина мрачно смотрела на них, не говоря ни слова. Ребята неловко топтались на пороге: Лиля и Никита впереди, а Катя — позади.       — Идите отсюда, — наконец, вздохнула женщина. — Марка Прокофьевича вчера выслали из Москвы, и нам предстоит ехать за ним. Помогать тут больше нечем, и некому.       На улицу выходили молча. Тяжесть услышанного давила на плечи и грудь, мешала дышать. Никита закурил, Катя присела на скамейку, Лиля стояла рядом, сунув трясущиеся руки в карманы плаща.       — Как же так? — спросила вдруг она, ни к кому толком не обращаясь. — Как же так, а?       Но отвечать было нечего. И некому.       С этого дня они постоянно были втроем. Лиля, Никита и Катя — друзья-неразлучники, как называли их в группе. Втроем сидели на лекциях, втроем работали в анатомичке и втроем гуляли в редкие вечера, когда совпадали выходные.       Лиля видела, что Кате очень нравится Никита, и нравится не просто как друг: она вдруг начала подкрашивать ленинградской тушью глаза, и платья у нее откуда-то появились модные, и туфли.       Наверное, она видела в Лиле угрозу их прекрасному будущему с Никитой, поэтому в начале зимы привела в их компанию четвертого — миловидного парнишку по имени Кирилл.       Он был выходцем из семьи военных, но для себя выбрал другую стезю: поступил в машиностроительный институт, мечтал стать инженером-проектировщиком, и планомерно двигался к своей цели.       — Ты ему нравишься, — однажды сказала Лиле Катя. — Очень.       Лиля только плечами пожала. Ей одинаково нравились и Кирилл, и Никита, и сама Катя. Представить, что с кем-то из них ее могут связывать более теплые отношения, было немыслимо и невозможно. Да и кому она нужна, проводящая большую часть времени на работе и учебе, а в свободные вечера предпочитающая или гулять, или сидеть за столом в их с теткой комнате и писать свои бесконечные письма?       С началом зимы в их жизнь пришли первые отголоски войны. Парни в институте стали учиться лучше: некоторые — оттого, что боялись быть отчисленными и попасть под призыв, но многие — стремясь поскорее закончить учебу и отправиться на поле боя спасать раненых.       Доходили слухи, что успехи Советского Союза на снежных полях Финляндии не такие уж радужные, как хотелось бы: в их больнице был организован госпиталь, и в него каждый день поступали раненые и обмороженные солдаты.       «Вчера я ассистировала профессору Менову во время иссечения обмороженных тканей, — писала Лиля в очередном письме. — Он хвалил меня, а я чисто автоматически выполняла положенные действия, боясь только одного: глупо упасть в обморок от одного вида и запаха этой мерзлой ткани. Знаешь, Маргоша, я все чаще думаю: может, я поторопилась с выбором профессии? Смогу ли я? Сумею ли быть достойной великого звания советского врача?»       В один из выходных дней Кирилл пригласил Лилю на каток и она согласилась: вытащила из-под кровати старенькие коньки, заточила их одолженным у соседа дяди Яши бруском, и провела прекрасный вечер, катаясь рядом с Кириллом под музыку на освещенном ледовом поле Чистых Прудов.       Это было так прекрасно: просто скользить, держась за руки, и вслушиваться в мелодию, и ловить губами падающие с неба снежинки. И подумалось: ах, если бы Рита была сейчас здесь. Ах, если бы можно было с ней разделить это счастье.       После катка Кирилл проводил ее домой. По пути он говорил о машинах будущего, о паровозах, управляемых легко одним машинистом, о самолетах, способных летать на несколько тысяч километров без дозаправки, об аппаратах, которые однажды смогут поднять человека к звездам.       Лиля слушала внимательно, ей было интересно с этим милым и скромным парнем, но когда Кирилл попытался поцеловать ее, она рукой остановила движение его головы и сказала твердо и ясно:       — Нет. Я никогда не стану целовать того, в кого даже не влюблена.       Он рассердился и ушел, не попрощавшись, а она долго еще стояла у подъезда, смотрела на заснеженные деревья и белоснежные скамейки, и с тяжелой грустью в сердце думала о Рите.