Сегодня и вечно

      Телефон зазвонил не вовремя: Маша как раз заканчивала мыть окно в комнате и стояла на цыпочках, стараясь дотянуться специальной оконной шваброй до дальнего угла. Она дернулась от звонка, чуть не упала, и, чертыхнувшись, спрыгнула с подоконника.       Звонила Таня.       Маша поколебалась, ответить ли: разговаривать совсем не хотелось, но дурацкое «а вдруг что-то случилось» не дало нажать на кнопку отбоя.       — Да, Тань, — обреченно сказала она, поднеся телефон к уху.       — Привет.       «Привет»? И это все, что ты можешь мне сказать после того, что натворила? «Привет»?       — Маш, я хочу попросить тебя об одолжении, — запинаясь, сказала Таня. Маша удивилась: никогда еще ее голос не звучал так неуверенно. — Мы могли бы встретиться где-нибудь и поговорить?       — О чем поговорить? — холодно спросила Маша.       Несколько секунд из трубки было слышно только сопение, а потом Таня сказала:       — Я хочу извиниться.       И у Маши невольно подкосились ноги.       Извиниться? Она хочет извиниться? Да не послышалось ли ей это в помехах, так часто нарушающих разговор? Бронетранспортеры не извиняются, так? Они идут вперед, оставляя за собой трупы, безоговорочно уверенные в собственной правоте.       Таня все еще сопела в трубку, и Маша лихорадочно пыталась сообразить, что это? Попытка к примирению? Западня, в которой Таня снова расскажет ей, что была во всем права? Или… Или ей правда жаль?       — Ладно, — решилась она. — Давай поговорим. Где ты сейчас?       И снова сосредоточенное сопение.       — Я внизу, у твоего подъезда.       Маша едва сдержала усмешку. Ну, конечно, она внизу, где ж еще ей быть?       — Черт с тобой, поднимайся, — разрешила она. — И зайди в магазин в соседнем подъезде, купи чего-нибудь к чаю.       Двадцать минут, которые прошли между окончанием разговора и звонком в дверь, Маша провела, пытаясь уничтожить следы беспорядка в квартире. Родители еще весной переехали на дачу, а ей именно сегодня пришла в голову идея сделать генеральную уборку, поэтому пейзаж в доме был тот еще: разбросанные кучами вещи, свернутые в трубки ковры, которые планировалось отвезти на мойку, стопки книг, вынутые из шкафа для протирки от пыли, и прочие элементы быта, которые на своих местах смотрелись бы уместно, но теперь создавали ощущение хаоса.       Конечно, она не успела. Звонок застал ее за попытками убрать на место книги, и Маше ничего не оставалось, как поставить стопку обратно на пол и пойти открывать.       Она распахнула дверь и кивнула: заходи.       Таня сегодня выглядела иначе, чем обычно. Обычно буйная прическа на голове оказалась спрятана под бейсболкой, вместо широких штанов — узкие джинсы, а вместо драной майки — рубашка с закатанными до локтей рукавами. И лицо какое-то бледное и расстроенное.       — Идем на кухню. У меня генеральная уборка в разгаре, так что…       На кухне Таня немедленно влезла в угол, практически скрывшись за обеденным столом. Да что с ней такое? Неужто и впрямь засомневалась?       Маша вскрыла упаковку с печеньем, высыпала его в тарелку и поставила на стол. Разлила по чашкам свежезаваренный чай, достала сахарницу и ложки. И, присев напротив, прищурилась на Таню:       — Ну? О чем ты хотела поговорить?       Таня моргнула, зачем-то сняла бейсболку и положила ее рядом с собой, а потом снова надела.       — Я хотела сказать, что я — идиотка, — бухнула она.       — Это для меня не новость, — кивнула Маша. — Это все?       — Нет, — видно было, что слова даются ей очень тяжело. — Я хотела попросить у тебя прощения за то, что из-за дурости своей раскрыла нас обеих перед друзьями. Если уж решила раскрываться, то должна была говорить только о себе, а не о тебе.       Маша не верила своим ушам. Она что, правда извиняется? Она что, действительно поняла?       — Тань, — сказала она тихо. — Мне этого недостаточно, ты же понимаешь. Я хочу знать, каким образом ты пришла к такому решению.       Тяжелый вздох был ей ответом.       — Помнишь Викторию Павловну из Центра защиты ЛГБТ? — спросила она. Маша моргнула. — Ну, тетку, которая дала мне письма. Помнишь?       Ах, эту Викторию Павловну. Да, ее Маша помнила: именно к ней ее однажды притащила Таня с очередной гениальной идеей, заключавшейся в том, что они должны немедленно начать помогать сексуальным меньшинствам (к которым они тогда себя и не причисляли вовсе). Запал на помощь пропал через несколько дней, зато письма, которые Тане показала Виктория Павловна, впоследствии очень многое изменили в их жизни.       — И что с Викторией Павловной? — спросила Маша.       — Сегодня я хотела отдать ей обратно эти дурацкие письма. А она сказала, что заставлять человека совершить подвиг — это то же самое, что кидать его вместо себя на амбразуру.       Маша подняла брови. Образ был ярким, сочным, но при чем тут?..       — И я поняла, что сделала именно это, — выпалила Танька. — Не спросила у тебя, готова ли ты к этому подвигу. Не спросила, готова ли ты к тому, что этот подвиг совершу я. Я просто решила все за нас обеих и кинулась вперед, не задумавшись о последствиях. И мне жаль. Если бы ты знала, Машка, как сильно мне жаль.       Она опустила голову, а Маша вздохнула, осознав, как сильно захотелось вдруг погладить Таню по голове, успокоить, поддержать. Но она не была готова к этому.       — Я рада, что ты это поняла, — сказала она вслух. — Но ты должна понять еще кое-что.       Таня подняла голову и посмотрела на нее. С надеждой посмотрела, черт бы ее побрал.       — Это ничего не меняет между нами. Я прощу тебя, но я не готова снова начать с тобой… тебя…       Маша запнулась, ожидая, что Таня немедленно вспылит, но вместо этого услышала спокойное:       — Я понимаю, что это ничего не меняет. Я не прошу тебя снова стать моей девушкой, это было бы глупо и невозможно. Я просто хочу получить возможность снова быть рядом. Хотя бы иногда.       Врет? Притворяется? Да нет, не может быть, уж что-что, а врать Таня не умеет вовсе. Тогда получается, что все это — правда?       — И для начала я хотела бы попробовать исправить то, что натворила, — услышала Маша твердое и веское. — Я хочу поговорить с друзьями и объяснить им, что лесбиянка из нас только я, а ты здесь вообще ни при чем.       Где-то в комнате с полки с грохотом свалилась стопка книг. Маша застыла в молчании. ***       — Ритка, ты что, собралась на свадьбу в форме идти?       Ира ворвалась в комнату как ураган: темные волосы растрепаны, воротник блузки съехал куда-то в сторону, а черные глаза так зыркнули, что хоть на стену лезь.       — Снимай это все немедленно! Я дам тебе хорошенькое платье!       Спорить с ней было невозможно, находиться рядом дольше пяти минут — трудно, но и представить себе родительскую квартиру без этой энергичной, вечно поднимающей вокруг себя шум девушки, Рита уже не могла.       Ирина Рагонян (в девичестве Штейнберг) понравилась ей с первого взгляда. Уже одного того, как по-щенячьи смотрел на нее Коля, было бы достаточно, но очень скоро выяснилось, что и без Колиной любви Ира представляет собой удивительный экземпляр советской труженицы, плюющей с высокой колокольни (как она сама выражалась) на общепринятые моральные нормы и готовой помочь всем и каждому, даже тем, кто и не подумал бы просить.       — Ирка, отстань, — Рита плотнее затянула на груди ремешки портупеи и одернула гимнастерку. — Что за глупость ты придумала? Я не буду надевать никакое платье.       — Но там же будут мальчики! — всплеснула руками Ира. — Как можно идти в компанию в форме? Кто станет за тобой ухаживать? Никто! Тебя все будут бояться!       «Вот и отлично, — подумала Рита, мысленно усмехаясь. — Пускай боятся. Так проще».       В этой битве ей удалось одержать верх. Не слушая причитаний Иры, она застегнула на талии ремень, надела фуражку и намотала на ноги портянки.       — Божечки мои, а это зачем? — возмутилась Ира. — Неужели у тебя нет ни одних приличных носочков и ты вынуждена обматывать ножки этими ужасными тряпками?       Рита расхохоталась. Иногда ей хотелось стукнуть Иру по макушке, а иногда — потрепать за волосы, будто младшую непоседливую сестренку.       — Ирина Исаковна, — сказала она веско. — Если я надену свои сапоги поверх дамских, как ты изволила выразиться, носочков, то через пару часов из этих сапог можно будет вылить не менее литра моей собственной, очень дорогой мне, крови. Так что… — она сделала паузу, с удовольствием разглядывая вытаращенные Ирины глаза и рявкнула: — Отстань от меня в конце концов!       Ира заверещала что-то возмущенное, а Рита распахнула дверь и закричала:       — Коля! Избавь меня от своей супруги! Я опаздываю, а она пытается меня воспитывать!       Через секунду издалека послышался голос Николая:       — Дорогая, прошу заметить, что идея воспитания моей сестры провалилась, еще когда она не родилась на свет. Так что отстань от нее, пожалуйста, пусть делает что хочет.       Рита победно глянула на Иру, улыбнулась ей и наконец-то вышла из комнаты.       Она собиралась дойти до нужного места пешком, но, чтобы окончательно не опоздать, пришлось сесть вначале на трамвай, затем пересесть на автобус, и только потом спешить по хорошо освещенной улице, ругаясь сквозь зубы и пытаясь определить нужное направление по набросанному на листке рукой Лили плану.       Перед входом в общежитие какой-то парень громко ругался, пытаясь очистить ботинок от грязи. Рита подошла к нему и спросила:       — Столовая общежития мединститута здесь находится?       Парень глянул на нее из-под роскошной челки темных волос, собираясь, похоже, сказать в ответ что-то грубое, но заметил петлицы на форме и пробурчал:       — Второй этаж, справа.       Рита вошла внутрь и поняла, что обошлась бы и без подсказок: откуда-то сверху доносилась музыка и топот не менее десятка ног. Она пошла на шум и вскоре оказалась в просторном зале, украшенном весенними цветами. Посреди зала стоял длинный стол, собранный, по-видимому, из множества других и покрытый красной скатертью.       «Ох уж эти красные свадьбы, — подумала Рита, выискивая в толпе танцующих Лилю. — Такое мещанство».       На патефоне крутились, конечно же, «Брызги шампанского». Позже настанет очередь «Рио-риты», потом — «Утомленного солнца», и как апофеоз — «Здравствуй, милая моя».       — Маргоша! — Лиля налетела сзади, обняла за шею, радостно зашептала в ухо. — Я так рада, что ты здесь! Идем, я тебя со всеми познакомлю.       Она была отчаянно красива сегодня в своем простом светлом платье чуть ниже колен, с распущенными по плечам волосами и радостью, плещущейся через край из голубых, широко распахнутых глаз.       Рита не могла оторвать от нее взгляда. Она автоматически улыбалась, автоматически поздравляла жениха и невесту (Катя и Никита, кажется? Или Коля и Ника?), так же автоматически присаживалась к столу и вместе со всеми поднимала стакан, наполненный шампанским. Но смотрела она только на Лилю.       Вот она хохочет, обнимая жениха и невесту за плечи. Вот изображает что-то, широко раскидывая руки. А вот идет, чуть заметно прихрамывая, и обнимает за плечи высокого парня в парадных брюках и рубашке, и танцует с ним — легко, свободно, как будто взлетая на секунду над протертыми полами столовой и опускаясь на них снова.       — Значит, ты и есть та самая Рита, — услышала она и с усилием заставила себя перевести взгляд в сторону. Рядом с ней каким-то чудом оказался жених (Все-таки Никита или Коля?). Симпатичный парень, наверное, деревенский — с очень простым лицом и рабочими руками.       — А где твоя невеста? — спросила Рита.       Он кивнул на танцующих.       — С Кирюхой отплясывает. Лильку он упустил, так решил с Катериной напоследок потанцевать.       — Лильку? — Рита почувствовала холодок в груди. — Что значит «упустил»?       — Никита! — закричал кто-то с другого конца стола. — Иди к нам!       Значит, все-таки Никита, а не Коля. Уже проще.       Он приподнялся, готовый отправиться на зов, но Рита одним движением ноги придвинула его стул обратно и тем самым заставила сесть снова.       — Так что значит «упустил»? — весело спросила она.       — А? — Никита все оглядывался, ему, похоже, очень хотелось поскорее присоединиться к продолжающей зазывать компании. — А, ну он ухаживал за ней долго, и до сих пор ухаживает, а танцует она с другим, вот и все.       Он сделал еще одну попытку сбежать, и на сей раз Рита не стала его останавливать. С отвращением посмотрела на стоящий перед ней стакан с шампанским, резким движением отодвинула его в сторону и перевела взгляд на Лилю.       В груди разгоралось что-то большое и темное, что-то, чего там раньше никогда не было. Рита не понимала, что с ней происходит, и пугалась этого.       «Почему она мне не рассказала? — подумалось вдруг. — Вот в чем все дело: у нее появились от меня секреты».       Злость, которая наконец получила название, мгновенно усилилась.       «Держите себя в руках, товарищ лейтенант. Голова должна быть ясной, помните?»       Да, она помнила. Но это мало помогало: стоило только посмотреть на счастливую Лилю, плывущую в танце, как в ушах начинало гудеть, а темнота в сердце принималась разрастаться с неимоверной скоростью.       Пластинка закончилась и танцующие наперебой рванули к столу. Лиля упала рядом с Ритой — раскрасневшаяся, счастливая. Пожаловалась:       — Ужасно нога болит.       — Зачем танцуешь, если болит? — сквозь зубы прошипела Рита. — Хочешь еще хуже сделать?       Лиля удивленно моргнула, а потом прищурилась, рассматривая Ритино лицо. И как будто прочитала на нем что-то, как будто что-то поняла: нащупала под столом ладонь и сжала ее в своей, словно говоря: «Пустое».       Шум в ушах притих, начал успокаиваться. Рита глубоко вдохнула и выдохнула.       — Почему ты не познакомила меня с Кириллом?       Лиля все еще внимательно смотрела на нее. Ее скулы заострились, а глаза казались глубокими и ясными.       — Не хочу делить тебя еще и с ним. Достаточно того, что теперь тебя знают Катя и Никита.       — Только поэтому?       — Да. Только поэтому.       Пластинку сменили и парочки снова потянулись танцевать. Лиля крепче обхватила Ритину ладонь и дернула:       — Идем.       — Куда?       — Просто идем.       Рита послушно встала и пошла за Лилей. Голова кружилась, в горле отчего-то было ужасно холодно, а в груди — жарко. Они подошли к танцующим и Лиля, сделав оборот, обняла Риту за шею.       Музыка звучала тихо и трепетно, как будто смычок едва касался натянутых струн, а пальцы пианиста легко скользили по клавишам. И вместе с этой легкостью Рита ощущала свою, новую, зарождающуюся в глубине живота и расслабляющую усталые мышцы.       Они даже не танцевали — просто стояли обнявшись и покачивались в такт музыке. Лиля всем телом опиралась на Риту, а Рита не могла найти в себе сил поднять руки: они так и застыли, прижатые к бокам, словно команды «вольно» еще не было, да и откуда ей было бы взяться, этой команде?       Потрескивание пластинки смешивалось со словами, и каждое из этих слов приглушало свет, растворяло стены, убирало потолок и пол под ногами.       Уходит вечер, вдали закат погас.       И облака толпой плывут на Запад.       Спокойной ночи, — поет нам поздний час.       А ночь близка, а ночь на крыльях сна.       Твоих ресниц слетают тихо грезы,       Стоят задумчиво уснувшие березы.       Спокойной ночи, — поет нам поздний час.       А ночь близка, а ночь близка. ***       Они стояли в самом центре зала, похожие на статую или скульптуру. Девушка в лейтенантской форме, с торчащими из-под фуражки рыжими кудрями, и другая — обнявшая ее за шею, стоящая на носках и прижимающаяся щекой к щеке.       Кто-то похлопал Кирилла по плечу:       — Смотри-ка, Лилька твоя с подругой танцует. Что ж ты уже второй танец пропускаешь?       Он даже отвечать не стал. Рывком расстегнул тесный ворот рубашки, шмыгнул зачем-то носом и в несколько шагов оказался рядом с Лилей.       Его рука опустилась на ее — лежащую на шее рыжеволосой. Легкое движение, модное «прошу прощения», и вот уже Лиля в его объятиях, плывет в танце и смотрит так, будто убить готова.       — Ты что творишь? — спросила она, пытаясь вырвать ладонь из его хватки. — Так же нельзя!       — Нельзя танцевать с подругой, когда тебя дожидается кавалер, — ответил Кирилл. — А все остальное — можно.       Краем глаза он заметил, как рыжая поправляет на макушке фуражку, как подходит к молодым и что-то говорит им, вызвав своими словами бурю смеха. А потом кивает, щелкает каблуками и уходит, не кинув на танцующих ни единого взгляда.       Лиля снова дернулась, пытаясь вырваться, но он не позволил.       — Пусть идет, — сказал строго и емко. — А ты останешься там, где должна быть. Это свадьба твоих друзей и ты танцуешь со своим ухажером.       Еще мгновение он видел колебание на Лилином лице, а потом ее рука расслабилась, а тело подчинилось.       Кирилл улыбнулся и повел ее в танце. ***       Домой Рита дошла пешком. Она не ждала, что Лиля побежит следом, и надеялась, что этого не случится. Для нее сегодня все стало окончательно ясно: она не имеет права чувствовать это. Она не имеет права ничего с этим делать.       «Это» в ее сознании было отвратительно-грязным, уродливым. И представить себе, что «Это» может хоть как-то коснуться Лили, небесно-чистой Лили, было невыносимо.       — Ты — лейтенант военно-воздушных сил РККА, — сказала себе Рита, останавливаясь перед дверью в квартиру. — Помни об этом. Каждую секунду помни.       Она нажала на кнопку звонка и дверь немедленно распахнулась — как будто Ира дежурила за ней в ожидании.       — Ты рано! — то ли возмутилась, то ли восхитилась она. — А тут только я!       Рита кивнула, один за другим стянула с ног сапоги и попыталась протиснуться мимо Иры в свою комнату. Из этой затеи ничего не вышло: цепкие руки ухватили ее за плечи, развернули лицом к свету, а пытливые глаза быстро провели свой осмотр.       — Что-то произошло, — сообщила Ира, нахмурившись. Рита замотала головой. — Да, что-то определенно произошло и ты, конечно же, не хочешь об этом говорить.       Она за плечи затолкала Риту в столовую и заставила упасть на стул. Порылась в буфете, извлекла оттуда какой-то графин и от души плеснула бордовой жидкости в рюмку. Выпила залпом, поморщилась, занюхала рукавом блузки.       — Ты действительно не пьешь или перед отцом фасон давила?       Рита ошарашенно кивнула, а потом замотала головой.       — Будем считать, что не пьешь, — кивнула Ира и уселась напротив, положив подбородок на сложенные в замок пальцы. — Ну? Дай догадаюсь. Мальчик, который тебе понравился, танцевал с другой девочкой?       Из Ритиной груди вырвался истерический смешок.       — Нет? Тогда что?       — Я не стану это обсуждать.       Ира закатила глаза.       — Ну конечно, ты не станешь это обсуждать. У тебя на всем лице написано под трафарет, что обсуждать ты это не будешь. Так что произошло?       От нее было просто невозможно отвязаться. Рита вздохнула, положила на стол фуражку, расстегнула ремешки портупеи и сняла ее вместе с ремнем.       — Правильно, — одобрила Ира. — Разоблачайся уже, а то взорвешься.       В комнате было жарко и, подумав, Рита сняла и гимнастерку, оставшись лишь в нательной рубахе и бриджах.       — Трудно жить, когда тебе всего двадцать два, правда, Ритка? — спросила вдруг Ира. — Поверь моему опыту: дальше будет только хуже.       Рита усмехнулась.       — Не веришь? Зря. Чем дальше, тем сложнее, а чем сложнее, тем сильнее нужно становиться. Иначе не справишься.       Она сходила к буфету и сделала глоток прямо из графина. Вернулась, села.       — Хочешь, стихи тебе почитаю?       И, не дожидаясь ответа, начала:       Есть времена, есть дни, когда       Ворвется в сердце ветер снежный,       И не спасет ни голос нежный,       Ни безмятежный час труда…       Испуганной и дикой птицей       Летишь ты, но заря — в крови…       Тоскою, страстью, огневицей       Идет безумие любви…       Пол-сердца — туча грозовая,       Под ней — все глушь, все немота,       И эта — прежняя, простая —       Уже другая, уж не та…       Темно, и весело, и душно,       И, задыхаясь, не дыша,       Уже во всем другой послушна       Доселе гордая душа!       — Блок? — тихо спросила Рита.       — Блок, — кивнула Ира. Ее дыхание сбилось немного: слишком много чувства она вложила в чтение, и, похоже, чувства, знакомого не понаслышке. — У тебя на лице написано, что ты чувствуешь что-то, с чем не можешь справиться. Так, может, справляться и не нужно, а, Ритка?       Не нужно? Ах, если бы она знала, если бы можно было ей рассказать, что бы тогда она посоветовала?       — Когда-то я была ужасно влюблена, — продолжила Ира, не дождавшись от Риты ни слова. — И день за днем мучила себя невозможностью. Понимаешь? — она нагнулась, чтобы заглянуть Рите в глаза. — Невозможность любви — это даже хуже, чем сама любовь. Она может быть счастливой, может быть несчастной, может быть глупой или смешной, но все это, — когда она есть. А когда она невозможна, остается только выть в звезды, понимая, что твой вой все равно никто не услышит.       Рита слушала ее, сжавшись в комок. Сердце отчаянно билось в груди, а горло то и дело схватывало спазмом. Она испуганно смотрела, как Ира подходит к окну, как отдергивает в сторону тяжелую штору и смотрит вниз.       — Невозможная любовь — самое худшее, что может случиться с человеком. И мой тебе совет: какой бы она ни была, сделай ее возможной.       Сдерживаться было больше нельзя: колючий комок так плотно подступил к горлу, что грозил с минуты на минуту пролиться слезами. Рита тяжело поднялась на ноги, накинула на плечо гимнастерку, а сверху — портупею и ремень.       — Иди, — услышала она вдруг и замерла на месте.       — Куда идти?       Ира по-прежнему стояла у окна.       — Туда, куда же еще. Иди и сделай это возможным.       Еле шевеля отяжелевшими ногами Рита сделала несколько шагов и остановилась рядом. Посмотрела вниз. Там, в овале света ночного фонаря, стояла Лиля. ***       — Так что же произошло в Москве? — нетерпеливо спросила Вика. Она уже давно поглядывала на часы, висящие на стене, понимая, что времени остается совсем мало, а спросить еще нужно очень многое.       — В Москве Рита узнала что-то, что заставило ее передумать вступать в партию. Наш замполит, хороший такой был мальчишечка, еще на выпуске предложил ей рекомендацию дать, а она все говорила: не могу так просто решить, не могу и все тут. А вот в Москве решила.       — Почему?       — Да кто ж ее знает, почему? Я же говорю: она бедовая была, никогда невозможно было понять, что в ее голове делается. Уж сколько мы с Кирой бились, расспрашивали, — без толку.       Издалека раздался звук дверного звонка. Андрей поднял голову от писем и посмотрел на часы.       — А что было потом? — торопливо спросила Вика. — После возвращения из Москвы?       Валюшка покачала головой.       — Писем стало еще больше, и с каждым новым Рита все сильнее уходила в себя. С учлетами она лучше всех справлялась, веселая была, заводная, но после отбоя ложилась на койку ничком и лежала так, не шевелясь. Рапорты свои продолжала писать, и мы вместе с ней — куда ж денешься?       — А потом? Что было потом?       — А потом рапорты наши в один день удовлетворили, собрали мы свои вещички и отправились к новому месту службы, в авиаполк. Что на часы-то все смотрите, ребята? Бежать вам пора?       Вике отчаянно хотелось сказать «нет». Но на то, чтобы добраться до вокзала, у них оставалось меньше часа, и нужно было выходить немедленно.       — Валюшка, — строго и быстро начал Андрей, но она не дала ему продолжить.       — Забирай, милый. Забирай, конечно. Это ж такая память, разве я не понимаю.       Он сложил письма обратно в коробку и, подумав, сунул ее под рубашку — для надежности. А Вика все никак не могла попрощаться.       — Да беги ты уже, егоза, — засмеялась Валюшка. — Номер свой телефонный я тебе записала, будешь звонить — всю историю расскажу, не пожалею.       — Спасибо! — наперебой кричали ребята, выскакивая из квартиры в подъезд. — Спасибо вам большое!       На вокзал они успели вовремя, но в поезд пришлось запрыгивать на ходу. Постояли в тамбуре, пытаясь отдышаться. Андрей все прижимал к груди спрятанную под рубашкой коробку, а Вика притоптывала ногой от нетерпения: ей хотелось поскорее пересказать все услышанное Аньке.       Но когда они, пробираясь через переполненные вагоны, дошли до указанного в билете, Аньки на месте не оказалось.       И все сразу же потеряло смысл. ***       День потихоньку клонился к закату, но Танька все никак не могла себя заставить подняться и пойти домой. Она сидела на детской качалке во дворе собственного дома и одно за другим перечитывала письма.       Несколькими часами раньше Машка согласилась продолжить поиски. Не «быть вместе», нет, но попробовать завершить начатое и узнать-таки о судьбе двух женщин, сгоревших в пламени и горе войны.       И пусть на этом пути с ними не будет ни веселого Макса, ни занудного Толика, ни сосредоточенной Анжелы. Они все равно должны это сделать: должны дойти до конца, узнать, что сталось с женщинами, которые в самое тяжелое для страны время могли найти друг для друга такие слова. *** Дорогая моя Л.! Сегодня мы наконец отправляемся на новое место службы, в авиаполк, стоящий под Гродно. Начальник училища учел нашу просьбу и мы едем втроем — я, Кира и Валюшка, неизменная наша троица, лучшие подруги и боевые товарищи. Знаешь, сегодня ночью я не могла уснуть. Год прошел с того часа, когда я последний раз видела твое лицо. Я просила тебя не плакать и ты сдержала данное мне слово, но, поверь, если бы я могла, то не стала бы просить. Каждую секунду своей жизни я думаю о тебе одной, и каждую секунду своей жизни я проживу так, чтобы ты могла гордиться. Гордиться мной, гордиться тем, что я делаю, гордиться тем, что я делаю во имя тебя и во имя Родины. Те последние дни в Москве, когда мы были только вдвоем, когда никто не мешал нам и не пытался отнять друг у друга, навсегда останутся в моей памяти как лучшее, что могло произойти со мной. С нами. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь сказать тебе правду, не знаю, сможешь ли ты принять эту правду, но я знаю другое. То, что есть у меня благодаря тебе, — это самое главное и самое ценное, что только может подарить человеку судьба. Помни об этом. Всегда помни. Я хочу попросить тебя еще об одном. Выбери время и зайди к Коле и его жене. Я хочу, чтобы ты передала ей от меня только несколько слов, и для меня важно, чтобы она услышала их от тебя. Скажи ей: «Я сделаю это возможным. Когда-нибудь я обязательно это сделаю». Пиши мне на новый адрес. Пиши так часто, как только сможешь. И пусть каждый твой день будет наполнен сознанием того, что, как бы то ни было, мы выбрали верную дорогу. Каждая из нас. С любовью к тебе, Маргарита Рагонян. 12 апреля 1941 года. *** Здравствуй, моя дорогая. У нас еще с три короба разлуки, Ночных перронов, дальних поездов. Но, как друзья, берут нас на поруки Республика, работа и любовь. У нас еще — не перемерить — горя. И все-таки не пропадет любой: Ручаются, с тоской и горем споря, Республика, работа и любовь. Прекрасна жизнь, и мир ничуть не страшен, И если надо только — вновь и вновь Мы отдадим всю молодость за нашу Республику, работу и любовь. Это стихи ленинградской поэтессы, Ольги Берггольц. Коля подарил мне их вчера, всего один листок с мелким шрифтом печатной машинки. Но я перечитываю их снова и снова, потому что они — о нас. Потому что они — о тебе. Читай их вслух, когда тебе будет казаться, что опускаются руки. Читай их вслух, когда тебе привидится, что сил больше нет, и идти некуда. Читай их вслух, когда задумаешься о том, что ждет нас дальше. Кирилл на прошлой неделе сделал мне предложение. Я ответила ему отказом, а следом пошла в институт и подала заявление с просьбой распределить меня работать в Белоруссию, в Гродно или любой другой город поблизости. Скоро выпускные экзамены, а после — я надеюсь — меня ждет долгая дорога, самая долгая и самая радостная в моей жизни, потому что эта дорога будет дорогой к тебе. Ира просила передать тебе, что если уж еврейская девчонка сумела приехать в Москву, получить профессию и выйти замуж за лучшего мужчину на свете, то ты уж точно сможешь сделать возможным все, чего только ни пожелаешь. Надо прощаться: почтальон торопит, я хочу отдать ему письмо лично в руки, чтобы оно поскорее дошло до тебя, и чтобы ты улыбнулась, когда будешь читать то, что я скажу тебе напоследок. Я верю, моя дорогая. Я верю, что однажды мы сделаем это возможным. Я верю в это всей душой и сердцем. Навсегда твоя, Л. 19 июня 1941 года. Конец первой части.