Сегодня и вечно

Часть 2 Горит и кружится планета, Над нашей Родиною дым. И значит, нам нужна одна победа. Одна на всех: мы за ценой не постоим.       — Тревога! Подъем!       Гудок был таким отчаянно-громким, что, казалось, именно от него стены палатки заходили ходуном. Рита, еще не успев стряхнуть с себя сонную одурь, вскочила с койки и принялась одеваться. Рядом с ней, ругаясь вполголоса, одевались Валюшка и Кира.       — Девочки, что случилось? Учебная?       Комбинезоны застегивали уже на ходу: выбежали из палаток, держа в руках тревожные чемоданчики, рванули к самолетам. Рита бежала и никак не могла отвести взгляда от рассветного неба, все оно было как будто покрыто огневыми всполохами: красное-розовое, тревожное.       — Товарищ капитан! Что случилось?       — Построиться!       Выстроились кое-как у самолетов. Где-то вдалеке были слышны взрывы: как будто разом решили снести несколько многоэтажек. Капитан Семенов, командир эскадрильи, отдал приказ:       — Готовьте самолеты к вылету. Техникам прогреть двигатели!       Строй рассыпался, Рита с Валей бросились расчехлять самолеты, Кира рванулась помогать техникам.       — Что происходит? — тревожно спросила Валя, стягивая маскировочную ткань. — Это что, учения?       Рита не знала. Руки ее автоматически делали привычную работу, но глаза то и дело устремлялись в гудящее, по-прежнему красное небо.       — Товарищ капитан, летят!       Рита так и не смогла понять, кто закричал на весь аэродром, но это было и неважно: с севера к аэродрому подошли несколько самолетов.       — Да что ж за черт?       Самолеты дали длинную очередь. Красные всполохи неба окрасились белыми следами.       — Отставить панику! — услышала Рита сквозь шум. — Рассредоточить машины!       Капитан Семенов подбежал к ней и начал помогать. К нему подключились несколько ребят их техсостава и вместе перекатили три самолета Ритиного звена в сторону.       — Товарищ капитан, что происходит? — спросила Рита, когда самолеты были разрулены и рассредоточены, а Семенов тяжело выдохнул и принялся вытирать вспотевший лоб.       — Война, Рагонян, — просто ответил он. — Началась война. ***       В воскресенье тетка разбудила Лилю пораньше: госэкзамен по общей хирургии был сдан еще в пятницу, до следующего экзамена было несколько дней и Лиля собиралась использовать это время на то чтобы перестирать наконец постельное белье и тяжелые шторы.       Она уже трижды поменяла воду в тазу и принялась полоскать, когда тетка зашла в ванную и по обыкновению хмуро сказала:       — Петровна говорит: по радио объявили, что в полдень важное сообщение будут передавать.       Лиля отерла со лба пот и выпрямилась.       — Какое сообщение?       — Мне-то откуда знать? Может, подвиг кто совершил.       «Или опять изменников Родины выявили, — подумала Лиля. — Будут речи толкать о том, какие они молодцы».       Ровно в двенадцать они с теткой вышли на улицу. У громкоговорителя столпилось немало людей, большая часть — из их дома: соседи, знакомые, все стояли, переговариваясь.       — Чего опять-то? — ругался дядя Паша, самый удачливый игрок в домино. — Небось умер кто, а, девоньки?       — Может, Сталин? — спросил кто-то в толпе.       Ответом ему был возмущенный гул.       В двенадцать громкоговоритель молчал, молчал он и через пять минут, и через десять. Людям уже надоело ждать: Лиля беспокоилась о замоченном белье и уже собиралась было сказать тетке, что пойдет домой, как на всю улицу наконец загремел мужской голос.       — Граждане и гражданки Советского союза…       — Молотов! — закричал дядя Паша во всю глотку. — Зуб даю, Молотов!       На него зашикали, заругались.       — Сегодня, в четыре часа утра, без объявления каких-либо претензий к Советскому союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас.       На улице стояла тревожная тишина. Лиля слушала и думала о том, что такие солнечные и ласковые дни в Москве — редкость, что белье так и останется не достиранным и что Рита, от которой совсем недавно пришло письмо, возможно, уже в воздухе — сражается с немецкими самолетами.       — Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего Советского правительства, вокруг нашего вождя товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.       Трансляция прервалась шипением. Несколько секунд все молчали, а затем дядя Паша хлопнул себя по колену кепкой и сказал:       — Ну что, хлопцы? Кто со мной в военкомат?       В шуме и неразберихе Лиля видела, как ребята дружно рванулись к дяде Паше, но долго смотреть было некогда.       — Тетя Ира, — сказала она быстро. — Мне нужно в институт.       — Беги, — кивнула тетка и забормотала: — Спичек и соли надо купить. Раз такое дело, то первым долгом — спичек и соли.       Лиля не дослушала — она пробралась через толпу и побежала к остановке трамвая. Сердце билось в груди тревожно и быстро, а макушку припекало яркое июньское солнце. ***       — Молодежь, обедать будете?       Андрей только головой мотнул, Вика же сочла нужным ответить:        — Спасибо, теть Рита, мы попозже.       Они сидели в комнате на полу, разложив перед собой несколько десятков солдатских треугольников. На каждом из них теперь был написанный простым карандашом номер: от первого к тридцать седьмому, в хронологическом порядке.       — Смотри, — сказал Андрей, тыкая пальцем в первое письмо. — Получается, что войну бабушка начала под Смоленском.       — Получается так, — согласилась Вика. — Видимо, ее распределили в один из обескровленных в первые дни войны полков.       — Ерунду не говори. Медсанбаты прикреплялись не к полкам, а к дивизиям. Смотри, вот она пишет.       Он аккуратно взял в руки одно из писем и прочитал вслух:       — Меня назначили в медсанбат, — Андрей хмыкнул. — Тут, конечно, цензура вымарала, но неважно. Назначили в медсанбат стрелковой дивизии, в операционно-перевязочный взвод.       — Ладно, — Вика кивнула. — В дивизию так в дивизию. Ты нашел номер?       — Нашел, — Андрей положил письмо на место и взял в руки другое. — Вот, очень плохо видно, конечно, но разобрать можно. Военно-полевая почта ноль сто семнадцать сорок девять. Это сто двадцать девятая стрелковая, я узнавал в архиве.       Вика заволновалась. Ей очень хотелось спросить, узнал ли он что-то про Маргариту, но было понятно, что его гораздо больше интересует судьба бабушки, а не ее подруги, и спрашивать было неловко.       — Последнее перед перерывом письмо написано семнадцатого июля, — сказал Андрей. — Дальше сто двадцать девятая прорывалась из смоленского котла, потом была Вязьма, и о том, что было с бабушкой между июлем и декабрем, мы можем только догадываться.       — А что было в декабре? — спросила Вика.       Вместо ответа Андрей прочел ей вслух еще одно письмо:       Дорогая моя Рита.       Я больше не знаю, осталась ли в нашем мире хотя бы частичка тепла и радости, но если осталась, то только благодаря моей вере. Вере в то, что ты жива и рано или поздно мы встретимся снова.       Невозможно описать словами, что произошло со мной за последние несколько месяцев. Да если бы я и попыталась, цензура все равно ни за что не пропустила бы такое письмо. Знай только: я все еще в строю, и все еще готова приносить пользу своей Родине.       Сегодня мне передали целую стопку треугольников от тебя. Ритка, если бы ты знала, как я хотела написать тебе хотя бы пару строк за все эти месяцы! Но даже если бы написала, отправить бы все равно не смогла.       Знаешь ли ты что-то об отце, Коле и Ире? Если да — прошу, напиши мне. Возможно, кто-то из них до сих пор в Москве и сможет узнать что-то о моей тетке? Не верю, что за эти месяцы она не написала мне ни одного письма: либо письма затерялись, либо что-то случилось с ней. И я должна, обязана знать, что.       Отправляю тебе новый номер своей полевой почты. Ты сама поймешь, что это значит и, надеюсь, вскоре напишешь мне снова.       Знай, каждый день, каждую ночь знай: я люблю тебя больше всего на свете. Роднее тебя в моей жизни никого не было, нет и не будет.       Твоя Л. Л.       Андрей закончил и засопел, сворачивая письмо в треугольник.       — Ты чего покраснела? — спросил, обратив внимание на Вику.       — Тебе наверное неприятно читать, что самая родная для нее — подруга? — не отвечая, задала свой вопрос Вика.       — Глупости. Мама тогда на свет еще не родилась, а тетку она, похоже, не особенно любила. Так что обижаться здесь не на что.       Вике очень хотелось спросить, что он думает про «я люблю тебя больше всего на свете», но было страшно. Самой ей уже давно казалось, что речь здесь не о любви к подруге, а о чем-то гораздо большем, но даже думать об этом было стыдно, не то что говорить.       В комнату снова заглянула Андреева мама.       — Ребята, борщ простыл совсем, — улыбнулась она. — Сворачивайте ваше богатство и давайте обедать.       На сей раз пришлось подчиниться. В четыре руки они аккуратно сложили письма в коробку и Андрей, убирая ее в шифоньер, сказал:       — Я не смог узнать, к какой воинской части относилась новая полевая почта бабушки. Завтра поеду в Ленинку — может, там будет информация.       — Думаешь, ее перевели в другое подразделение? — спросила Вика.       — Это совершенно очевидно, — нахмурился Андрей. — Вот только куда перевели? И что было с ней дальше?       Они молча отдернули занавеску, вышли на кухню и сели за стол. Перед каждым стояла тарелка с ярко-красным борщом, и каждый, берясь за ложку, наглухо ушел в собственные мысли.       Вика не знала, о чем думал Андрей. А сама она думала об Аньке. ***       Ей совсем не было страшно. Ну, разве что самую чуточку, где-то в животе, — маленькие всполохи страха.       — Тоже мне, героиня, — насмехалась она над собой. — Было бы чего бояться.       Друзей увидела издалека: они стояли у входа в Парк Горького и о чем-то разговаривали. Страх чуть сильнее ворохнулся в животе, но Танька мысленно велела ему заткнуться.       «Никакого героизма. Я просто исправлю собственную ошибку, вот и все».       Она подошла и поздоровалась. Макс улыбнулся в ответ, Анжела и Толик кивнули.       — Пройдемся? — предложила, смело глядя в глаза.       — Нет, — грубо сказал Толик. — Говори что хотела и уходи.       Что ж, вполне справедливо. Танька набрала побольше воздуха, расправила плечи и сказала:       — Я вас обманула и хочу попросить за это прощения. Тогда, в лесу, я сказала, что мы с Машкой вместе. Это не совсем так.       Анжела подняла брови и переглянулась с Толиком. Макс тоже выглядел удивленным.       — Что ты имеешь в виду?       Еще один вдох и выдох.       — Последние три года я… — Танька запнулась. — Я влюблена в нее. Это произошло как-то само собой и повлиять на это я не могла. Но Машка… Для нее я просто друг, вот и все.       — Ты сказала, что вы встречались, — уточнила Анжела. Она крепко держала Толика за руку и на секунду Танька отчаянно ей позавидовала.       — Я соврала. Выдала желаемое за действительное. Меня очень задело то, что вы сказали тогда, и…       — Подожди, — перебил Толик. — Я не понимаю. Получается, ты — лесбиянка, а Маша — нет?       Танька сжала губы.       — Спроси об этом у нее самой, — сказала она с усилием. — Я про ее ориентацию ничего не знаю.       Возникла пауза. Было видно, что Анжела о чем-то мучительно думает, а Толик ждет от нее сигнала «как реагировать». Танька поймала взгляд Макса и отвернулась. Раньше надо было поддерживать — когда в этом действительно была необходимость. А сейчас нет, сейчас она справится сама.       — Ладно, — сказала она, не выдержав молчания. — Я сказала все, что хотела. Спасибо, что выслушали.       — Подожди.       Анжела шагнула к ней и посмотрела, прищурившись.       — Я тоже была не слишком права, когда говорила тебе все это. Нельзя так просто отказываться от друзей — какими бы они ни были. То, с кем ты спишь, — это твое дело, не мое. Но я не хочу ничего об этом знать, хорошо?       Танька не верила своим ушам. И что, черт побери, это значит? Предложение восстановить дружбу? Или что?       — Да, Тань, — подхватил Толик. — Мы погорячились слегка, ты просто так неожиданно это все на нас вывалила.       Неожиданно? Черт, да у вас была целая ночь для того чтобы обсудить случившееся! Впрочем, возможно, это и есть неожиданно — кто знает?       Снова замолчали. Никто не знал, что теперь делать и что говорить. Выручил Макс:       — Мы тут кое-что узнали про Маргариту, — сказал он, шмыгнув носом. — Хочешь послушать?       Еще бы она не хотела! Поразительное дело: шла сюда с ощущением, что это будет последний разговор, а теперь выходило, что вовсе он не последний, и ребята не оставили мысли все же узнать судьбу авторов писем, и дружба, получается, совсем не закончилась, а просто стала другой.       — Идемте на лавочку, — предложила Анжела и первый раз улыбнулась. — Расскажем тебе, что удалось выяснить.       — Маше надо позвонить, — добавил Толик. — Пусть приедет, все вместе и поговорим.       К Танькиному горлу подступил комок. Она молча кивнула и достала из кармана телефон. ***       Когда Вика вернулась домой, дед сидел на кухне и пил чай с Ириной Никаноровной.       — Где гуляла? — спросил он, откусывая от куска рафинада. — Сколько раз говорил: чтоб в девять дома была как штык.       — Мы с Андреем в библиотеке сидели, — объяснила Вика, открывая форточку и затаскивая в кухню авоську. — Ты ужинал? У нас мясо есть, могу с картошкой пожарить.       — Виктория, — церемонно и ласково начала Ирина Никаноровна. — Мы с твоим дедушкой уже отведали приготовленного Анечкой пирога, поэтому свое мясо лучше сохрани до более приличествующего случая.       — Анька дома? — послушно убирая авоську обратно за окно, спросила Вика.       — Дома, — ответил дед. — Кажись, ругаются опять.       Вика вздохнула и налила себе чаю. Присела за стол, вытащила из сахарницы кусок и бросила в чашку.       С тех пор как они вернулись из Ленинграда прошло уже три месяца и за эти три месяца они едва ли обменялись с Анькой десятком слов.       — Меня это больше не интересует, — заявила она, когда Вика попыталась рассказать о том, что поведала им Валюшка. — Раз на браслете медальона не было, значит, это не тот браслет и ко мне все это отношения не имеет.       Все Викины попытки объяснить, что медальон мог появиться позже, натыкались на каменную стену молчания. Было видно, что Анька обиделась всерьез, и что с этим делать Вика не знала.       — Дед, — сказала она, сделав глоток чая и проигнорировав предложенный Ириной Никаноровной пирог. — Ты помнишь как война началась?       Он удивился: до сих пор Вика не слишком интересовалась его боевым прошлым.       — Помню, как не помнить, — сказал, хрустнув куском сахара. — Я же в армии как отслужил, в свое село обратно вернулся. Сержант, орел — все девки мои были. Женился, значит, на бабке твоей, да стал трактористом в МТС работать. Хату построили, мамку твою родили, а как год ей исполнился, война и началась.       — Дед, — возмутилась Вика. — Ты можешь подробно рассказать? То, что ты сейчас сказал, я уже сто раз слышала.       Ирина Никаноровна поджала губы и покачала головой, будто заявляя: «Вот молодежь-то пошла», но дед покладисто продолжил:       — А чего подробно? Сидим с мужиками на сенокосе, обедаем, тут парнишка из колхоза верхами скачет, орет: «Все в сельсовет! Живо!» Там и объявили, что немец на Россию снова пошел. На другой день уже самолеты стали над селом летать, а председатель колхоза все: «Снимайте урожай, ничего врагу не оставим». Пока снимали, пока вывозили, немец уже в соседних деревнях оказался. Бабка-то твоя с мамкой в первый же день на подводе в эвакуацию, значит, отправилась, а я куда поеду? Немец в село, я — в партизаны. Все лучше, чем носом к стенке.       — Почему к стенке? — удивилась Вика.       — Так я ж комсомолец был, — усмехнулся дед. — А эти комсомольцев да партийцев — первыми. Или в петлю, или к стенке.       Вика поежилась. Хотелось распрашивать дальше, но побоялась, как бы деду плохо не стало от воспоминаний — было уже такое, когда пионеры из соседской школы пришли с расспросами. Дед при них хорошо держался, а как ушли — побелел весь и три дня с кровати не вставал, сердце болело.       — Ирина Никаноровна, а вы как войну встретили?       — Ох, деточка, — было ясно, что она только и ждала, когда ее спросят. — Мне тогда восемнадцать лет было и мы с подружками в Ленинград на лето уехали, на белые ночи смотреть. Узнали про начало войны из сообщения Левитана: его тогда несколько раз по радиоточкам прокрутили. Я говорила девчатам, что надо в Москву возвращаться, а они — нет, мол, наши быстро немца прогонят.       Вика поежилась. Быстро прогонят. Интересно, все тогда так считали?       — Пошли мы в военкомат на фронт проситься, — продолжила Ирина Никаноровна.— Дурочки были, думали: война скоро кончится, боялись не успеть свой вклад внести.       — Успели? — усмехнулся дед.       — Успели, — вздохнула Ирина Никаноровна. — В армию из нас только одну взяли, остальных отправили окопы рыть и оборонительные сооружения ставить. Ох, друзья мои, что это была за работа! На сорокаградусной жаре, с лопатами, с кровавыми мозолями. Над головой самолеты то и дело летают, палят, а мы спрячемся в окопе, переждем, и дальше копать.       Она вдруг замолчала и посмотрела куда-то в сторону. Вика проследила за ее взглядом и увидела Аню.       — У вас тут вечер воспоминаний? — спросила та без улыбки.       Вика вскочила на ноги, не помня себя от волнения.       — Что это? — выпалила, подскочив к Ане и вперившись взглядом в кровоподтек на ее лице. — Что случилось?       — Упала, — Аня отстранила ее и пошла к окну. Открыла, набрала в горсть снега и приложила к лицу.       Вика молча смотрела на ее спину, на плечи, прикрытые теплой кофтой и на кусочек шеи, на которой за волосами было видно несколько царапин. Это ж как надо упасть, чтобы одновременно лицо разбить и шею поцарапать?       — Анька! — раздался откуда-то громовой голос. — Иди сюда, лахудра! Я с тобой еще не закончил!       Аня вздрогнула, но послушно выбросила снег за окно и пошла на зов. Вика преградила ей путь.       — Не ходи, — попросила она, сжав руки в кулаки.       — Уйди с дороги.       Вике ничего не оставалось, кроме как посторониться. Аня ушла, вскоре раздался звук хлопнувшей двери и приглушенные крики.       — Не вмешивайся, — велел дед, когда Вика посмотрела на него. — Муж и жена. Сами разберутся.       Ирина Никаноровна согласно кивнула. ***       Выдача дипломов состоялась двадцать третьего июня. Никакой торжественности не было: собрали студентов, объявили об отмене оставшихся экзаменов, и выдали каждому по корочке.       Все разговоры были только о войне. Едва выйдя на крыльцо, мальчишки попрощались с девчонками и отправились в военкомат. Лиля с завистью смотрела им вслед, но у нее было еще одно важное дело, которое нужно было решить, не откладывая.       Она ехала на трамвае в сторону окраины Москвы и думала: «Как же так? Второй день идет война, а Москва продолжает жить, цвести, и люди все еще ходят по улицам нарядно одетые, и вагоновожатый привычно дает гудок». Это не укладывалось у нее в голове: казалось, что в эти дни все должны стать какими-то другими. Она не знала точно, какими, но неотвратимость изменений преследовала ее каждый час.       От остановки пошла пешком. И здесь, в рабочем поселке, она не видела никаких изменений: дома и домишки стояли на месте, дети играли в густых зарослях травы, а куры как и раньше разбредались по дороге и настойчиво кудахтали.       Дверь ей открыл Никита. Он выглядел так, словно она застала его на пороге: на голове — кепка, за плечами — вещмешок.       — Уходишь? — спросила Лиля, забыв поздороваться.       — Заходи, — посторонился он. — Помоги мне ее уговорить.       Лиля вошла в дом и тут же увидела лежащую на кровати и прикрытую шалью Катю. Ее лицо было красным, а глаза — заплывшими от слез.       — Ну, что ты? — Лиля присела рядом и погладила Катю по голове. — Что же ты, Катенька?       — Его убьют, — выдохнула Катя и разрыдалась, уткнувшись в Лилин живот.       Никита стоял в нескольких шагах и хмуро смотрел. Лиля вздохнула.       — Повестка пришла? — спросила она.       Он покачал головой.       — Подожди меня на улице, — попросила Лиля. — Вместе пойдем.       Услышав это «вместе», Катя вскинулась, охнула и схватила Лилю за плечи. Теперь, когда она сидела на кровати, было хорошо видно, какой большой у нее живот: до родов оставалось всего три месяца.       — Лилька, пожалуйста, — зашептала Катя, умоляюще заглядывая ей в глаза. — Прошу тебя, уговори его остаться. Я не смогу, я так не смогу, понимаешь? Он не должен, он не может!       Она говорила, будто безумная, и Лиля опешила под этим напором, напором любящей жены, напором будущей матери.       — Катенька, послушай меня, — сказала она, сжимая ладонями Катины щеки. — Ему все равно придет повестка, не сегодня, так завтра. Но если он не пойдет в военкомат сам, если будет ждать, то не сможет себя уважать, понимаешь?       Катя не понимала. Она могла лишь мотать головой, страшно скривив губы в гримасе боли. У Лили сердце обрывалось при виде этого, и она заговорила еще быстрее:       — С ним ничего не случится, слышишь? Он будет жить, он вернется к тебе, очень скоро. А ты должна сейчас думать о ребенке, Катенька. Ты должна заботиться о будущем малыше, понимаешь? Ты должна.       Лиля услышала звон: это Никита стучал в окно с наружной стороны.       — Катя, — Лиля еще раз погладила ее по голове. — Это война, Катя. И мы должны быть там, где нужна наша помощь, понимаешь? Ты же всегда говорила, что наша главная задача — отдать Родине все, что ей понадобится. Сейчас ей нужны мы.       Никита снова постучал и Лиля поднялась на ноги. Катя схватилась за нее, будто утопающая, и прижала к себе. Она больше ничего не говорила, только рыдала, и Лиля медленно отцепила от себя ее руки.       — Он вернется, — еще раз сказала она. — Он обязательно вернется.       Выйдя на улицу, она увидела, как Никита бросает на землю окурок и раздавливает его подошвой летней туфли. Из дома сквозь закрытое окно доносился вой.       — Пора, — сказал он, пряча от Лили глаза.       — Пора, — согласилась она и пошла к калитке, не оглядываясь. ***       — Третье звено, к машинам!       Рита вздрогнула и бросилась к самолету. Краем глаза увидела Валюшку: та при помощи механика забиралась в кабину И-15.       Капитан Семенов объявил задачу: уточнить обстановку, без крайней необходимости в бой не ввязываться.       — От винта!       Рита разогнала самолет и пошла на взлет. Увидела, что Кира разворачивается на земле: видимо, мотор не успели прогреть. Полетели вдвоем: Рита ведущая, Валя ведомая.       В небе было чисто: ни облачка. Крепко держась за ручку, Рита подумала: «Может, ошибка? Может, не война, а учения? Маневры?»       Но вскоре иллюзии пришлось оставить. Пролетев над Гродно к Неману, Рита увидела на границе немецкие танки.       «В бой не вступать, — звучало у нее в голове. — Без необходимости в бой не вступать».       А танки шли сплошной чередой, их было много, отчаянно много, и от этой серой массы, заполняющей собой все пространство внизу, по спине пробегал холод и текли капли пота.       Рита заложила крен и направилась обратно к Гродно.       Значит, война. Где сейчас Лиля? Зная ее, скорее всего, через несколько часов она уже будет в военкомате просить направление на фронт.       — Пожалуйста, — попросила Рита, поднимая голову и глядя вверх. — Пожалуйста.       Она сама не знала, о чем и кого просила, а через мгновение прямо над собой увидела черную свастику.       «Без необходимости в бой не вступать».       Рита сжала зубы и повернула к аэродрому.       Сели с Валюшкой, доложили об увиденном. Руки тряслись, сердце тяжело бухало в груди, но Рита велела заправить машину и не заглушать мотор.       — Что там? — бросилась к ней испуганная Кира.       — Танки. Идут на Гродно.       Через час капитан Семенов поднял эскадрилью в воздух. Рита шла ведущей, за ней следовали Кира и Валя. Вот где пригодился опыт полетов! Рита по себе знала, как тяжело держать строй в небе, а теперь ей предстояло узнать, как много от этого строя зависит.       Самолеты появились неожиданно. Только что чистое небо, а через мгновение — будто стая ворон показалась на горизонте.       — Немецкие бомбардировщики, — поняла Рита, прежде чем увидела сигнал Семенова «Готовиться к бою».       Эскадрилья набрала высоту, а через секунду Семенов со своим звеном ушел в пикирование и проскочил сквозь группу вражеских истребителей, разрушив этим строй прикрываемых ими бомбардировщиков.       — Звено, к бою, — подала сигнал Рита и потянула за ручку.       Все дальнейшее слилось для нее в один бесконечный миг, в который зачем-то уместились тысячи событий и миллионы оттенков чувств.       Вот она закладывает вираж, выходя на линию огня. Вот жмет на гашетку онемевшими пальцами. Вот сидит в самолете, ожидая, когда техники заправят его горючим и наскоро хлебает из котелка жидкую кашу.       — Эскадрилья, к бою!       — Лейтенант Порышев погиб.       — От винта!       — Группа бомбардировщиков снова идет на Гродно. Готовьтесь к взлету!       Фигуры пилотажа — одна за другой. Земля сверху, земля снизу, земля справа и слева. Длинная очередь, затем другая, и — «Пополнить боекомплект! Готовиться к бою!»       Вечером Рита насчитала на фюзеляже самолета двенадцать пробоин.       А утром ее самолет снова поднялся в воздух. ***       — Товарищ военврач! Бросайте все! Немцы близко!       Лиля покосилась на влетевшего в палатку командира — молодой мальчик, лейтенант. Без головного убора, волосы растрепаны, в глазах — ужас.       — Немедленно покиньте операционную, — приказала она мальчику, продолжая зашивать лежавшего перед ней на операционном столе бойца. — Алеша, займитесь погрузкой раненых. Когда всех погрузите, прикажите личному составу вооружиться кто чем может и готовиться к отходу. Если кто-то вдруг решит драпать — стреляйте, не жалея.       Алеша кивнул и немедленно вышел из палатки, на ходу плечом задев лейтенанта.       — Товарищ военврач! — взмолился тот. — Отходить нужно немедленно! Немцы совсем рядом!       Лиля закончила зашивать и кивнула медсестре. Подошла к лейтенанту и изо всех сил ударила его по лицу, оставляя на щеке кровавый след перчатки.       — Возьмите себя в руки! — приказала твердо. — Где ваша рота?       Лейтенант смотрел на нее, хлопая глазами. Лиля прикинула, не нужно ли ударить еще, но во взгляде мальчика вдруг появилась осмысленность.       — Рота… Отступает.       Как именно отступает его рота, было хорошо понятно — Лиля насмотрелась на это за предыдущие дни предостаточно. Бегут, небось, только пятки сверкают.       — Где ваш батальон? — задала она еще один вопрос и по глазам поняла: не знает. Не знает, ни где батальон, ни где комбат, вообще ничего не знает.       — Немедленно соберите личный состав роты, — скомандовала она. — Будете прикрывать отход. Приказываю вам как старший по званию. Выполнять!       Лейтенант развернулся и вышел из палатки. Лиля глянула на медсестру — та заканчивала перевязывать прооперированного бойца. Еще несколько солдат — Лиля знала — дожидались своей очереди на операцию, но оперировать дальше было бы бессмысленно и глупо.       Она быстро обтерла окровавленные до локтя руки полотенцем и на поляну. Там уже грузили на телеги раненых. Лошади всхрапывали, отовсюду доносилось ржание и матерщина. Санитары таскали раненых, трое фельдшеров грузили медицинское хозяйство в кузов машины. Лейтенанта не было — то ли своих бойцов собирает, то ли плюнул и драпанул за ними следом.       — Маруся, лезь в кузов, — скомандовала Лиля вышедшей следом медсестре.       Совсем рядом слышались взрывы и канонада. Лиля поняла, что немцы действительно близко и сейчас даже небольшое промедление грозило смертью всем, кто возился сейчас на этой лесной поляне.       — Лиля! — откуда-то появился Смирнов — тоже растрепанный, но при головном уборе и с пистолетом в руках. — Я не смог никого найти. Бой идет уже на этой стороне Днепра. Самолетов немецких — тьма тьмущая. Что будем делать?       Думать было некогда. Связи нет и, видимо, не будет. Колесников убит, из командирского состава остался только Смирнов, остальные — фельдшеры да санитары, медсестра и единственный шофер на единственной полуторке.       — Веди людей, Боря, — сказала Лиля, быстро поправляя на Смирнове фуражку. — Нужно вывезти раненых.       Где-то совсем рядом разорвался снаряд. Шум усиливался.       Смирнов закричал на санитаров и первые телеги с ранеными вслед за машиной медленно поползли по лесной дороге. Лиля на минуту забежала в палатку, убедилась, что раненых забрали всех и пошла рядом с последней телегой.       О чем она думала, торопливо шагая по этой лесной дороге? О том ли, что за спиной — всего лишь несколько недель войны, а уже нет в живых ни хмурого Колесникова, ни веселого Рощина, ни многих других? О том ли, что она ведет людей сама не зная куда, по сути, дезертируя с поля боя? Нет. Она думала не об этом.       Все ее мысли сосредоточились на единственной цели — выполнить свою задачу, вывезти раненых в безопасное место, распределить их по попутным машинам и отправить в госпиталь. Она отбросила все остальное, не дала себе задумываться об этом, решив, что задумается после, когда все закончится.       Если, конечно, на тот момент она еще будет жива.       Двигались медленно. Их то и дело обгоняли бегущие с оружием в руках бойцы — паника была всеобщая, командиров не было видно.       — Суки, — сквозь зубы прошипел подошедший Смирнов, по-прежнему сжимающий пистолет. — Взял бы и расстрелял каждого, да патронов не хватит.       — Впереди Соловьева переправа, — сказала Лиля про другое. — Похоже, все бегут именно туда. Представляешь, что там сейчас творится?       От ее голоса Смирнов немного успокоился, перестал сжимать пистолет белыми пальцами. Задумался.       — У нас три десятка раненых, много тяжелых. — посчитал он вслух. — А переправу, вероятно, бомбят.       — Будем делать плоты. — сказала Лиля.       Смирнов поглядел на нее и снова ушел в начало колонны. Через час подошли к переправе. Ужас, который открылся перед ними на широко раскинутом берегу Днепра, невозможно было описать словами.       У переправы толпилось, кричало, ругалось огромное море людей, животных и транспорта. Немецкие бомбы падали прямо в эту живую гущу, превращая ее в кровавое месиво. Сирены визжали не переставая, перекрикивая вопли раненых, беззащитных в этом аду людей.       Смирнов протолкался к Лиле, его глаза были наполнены ужасом.       — Там автоматчики! — закричал он. — Или пулеметчики, черт их знает, не разобрал! С берега лупят!       — Зови сюда личный состав, — скомандовала Лиля, а в следующую секунду что-то рядом рвануло и она оказалась на земле, в кустах, придавленная сверху мертвым Смирновским телом.       То, что он умер, стало понятно сразу — глаза, только что бывшие живыми и яростными, стали пустыми и мертвыми.       Лиля с огромным трудом выбралась из-под тяжелого тела, мгновение посмотрела во все еще открытые глаза Смирнова, и побежала вперед.       — Алеша! Алеша!       Из нескольких телег, на которых они привезли раненых, целыми осталось всего две. И сами раненые — те, кто мог ползти, расползались кто куда в бессмысленной и обрекающей их на смерть панике.       — Товарищ военврач!       Алеша. Живой. Лиля схватила его за руку.       — Где остальные?       Оказывается, расползались не просто так, а туда, куда указал фельдшер — в углубление за кустами. Алеша с Лилей схватили одного из раненых, лежащего на телеге без сознания, и потащили туда. Там же обнаружились остальные оставшиеся в живых.       Семь человек раненых. Фельдшер. Двое санитаров и они с Алешей — вот и все, что осталось от санитарного батальона.       Залегли. Алешу трясло крупной дрожью, но говорил он четко и внятно.       — Товарищ военврач, тут мы ничего не сделаем, надо на тот берег переправляться.       Лиля высунула голову из-за кустов и посмотрела на Днепр. Понтонная переправа, над которой трудились саперы, выглядела узенькой полоской по сравнению с огромным потоком, застрявшем на этом берегу.       — Вплавь, — сказала она вслух, ужасаясь собственным словам. — Кто сможет плыть сам?       Оказалось, что смогут трое. А одного — того, которого они тащили с Алешей, переправлять уже поздно.       Под непрерывным обстрелом и воем сирены они доползли до берега. Весь он был усыпан солдатской формой — перед тем, как броситься в Днепр, солдаты скидывали с себя гимнастерки, оставаясь лишь в нательных рубахах. Вода под ногами была рыжей от крови.       Вошли в воду. Лиля вскрикнула — холод Днепра обжег ноги не хуже огня, но пришлось погружаться в воду целиком и плыть, одной рукой гребя, а другой держа над головой пистолет Смирнова.       Рядом старательно греб Алеша — тоже одной рукой, второй придерживая раненого.       Проплыли немного — и где-то рядом рванула мина. Вода снова окрасилась кровью, чье-то тело ударило Лилю сбоку и чуть не потопило. Она задыхалась. Задыхалась то ли от холода, то ли от страха, то ли от последнего надрыва физических сил, от которых уже практически ничего не осталось. Наконец берег приблизился и под ногами появилось дно. Лиля выбралась из воды непрерывно кашляя, отплевывая илистую воду. Оглянулась. Рядом Алеша и один из фельдшеров вытаскивали раненых. Троих бойцов, которых несмотря ни на что удалось спасти.       — Где остальные? — прохрипела Лиля, пряча уцелевший пистолет в карман облепивших тело бриджей.       Фельдшер только рукой махнул — и так было ясно.       От леса, некогда густо покрывающего этот берег Днепра, не осталось практически ничего. Быстро темнело — где-то вдалеке виднелись огоньки костров.       — Потащили, — приказала Лиля, заставляя себя подняться и помогая Алеше поднять одного из раненых. Второго взвалил на плечи фельдшер, третий кое-как поковылял сам.       Силы оставили Лилю, когда до костра оставалось всего несколько шагов. Она попыталась сделать еще хотя бы один и упала, придавленная весом раненого бойца. Кто-то — наверное, Алеша — стащил с нее тяжесть мокрого тела и помог преодолеть оставшиеся метры. Лиля дрожала, было холодно так, что зуб на зуб не попадал. Мокрая гимнастерка липла к телу.       — Кто такие? — мальчик в лейтенантской форме, сидящий у костра, даже не поднялся — только посмотрел на них хмуро, демонстративно сжимая в руке винтовку.       Лиля оттолкнула Алешу и выпрямилась. Посмотрела на мальчика.       — Военврач третьего ранга Левина, — сказала она со злостью, стуча зубами. — Со мной — остатки восьмого санитарного батальона сто двадцать девятой стрелковой дивизии.       Лейтенант еще секунду смотрел, потом поднялся тоже. Только тут Лиля увидела то, чего не заметила раньше — его правая нога от лодыжки до голени была обмотана кусками рваной рубахи, сквозь которую проступали рыжие пятна крови.       — Старший лейтенант Иванов. На текущий момент как старший по званию командую третьим батальоном шестьсот двенадцатого полка сто двадцать девятой стрелковой дивизии.       Лиля пересчитала сидевших вокруг костра бойцов.       — Батальоном?       Лейтенант отвечать не стал. Сел к костру, опустил голову. Лиля отвернулась, посмотрела на Алешу.       — Что с нашей машиной? — спросила, откашлявшись. — Шофер, Маруся… Вы видели?       Алеша шмыгнул носом и растерянно потер в затылке.       — Товарищ военврач, так в той каше как же разглядеть? Вроде впереди шла, под красным крестом — может, и пропустили.       Лиле отчаянно не хотелось этого делать, но выхода не было. Она приказала фельдшеру сушить медицинскую сумку, Алешу отправила искать машину, а сама подошла к лейтенанту Иванову, села рядом с ним и принялась разматывать самодельную повязку.       Ранение было неглубоким, но обширным: ногу от лодыжки до голени посекло осколками. Часть ранок уже перестала кровить, из остальных тонкими струйками текла кровь.       Лиля достала индивидуальный пакет и плотно перевязала ногу. Иванов даже не поморщился — сидел молча и думал о чем-то своем.       — Что с вами произошло? — превозмогая усталость, спросила Лиля.       — То же, что и со всеми, — сквозь зубы ответил Иванов. — Воевали — воевали, довоевались. От самого Витебска пятимся. Смоленск обороняли. Дооборонялись! Немцы в стык ударили, а мы что сделать могли?       Он сплюнул и снова сжал зубы. Ему было стыдно — ужасно стыдно за то, что не отступал, а бежал. И главной мыслью, занимающей сейчас все его сознание, было то, как оправдаться перед другими и в первую очередь перед самим собой.       Ни один из сидящих сейчас вокруг костра не считал лейтенанта Иванова трусом. Напротив — каждый второй был обязан ему жизнью, потому что именно Иванов, когда понял, что обороняться дальше бессмысленно, приказал отступить. Именно Иванов пресек паническое бегство и заставил людей — и своих, и чужих, хотя в этот момент чужих для него не было — собраться в боевой порядок и отходить, отстреливаясь, прикрывая пусть незначительные теперь, но все же тылы.       Но сам он считал иначе, и этот счет, предъявляемый к самому себе, был для него важнее и выше, чем все другие счета, которые хоть и оправдывали его, но отступали перед одной, но самой сильной правдой: он не удержал позиции. Он отходил без приказа.       Алеша вернулся только к рассвету. К этому времени Лиля, фельдшер и бойцы из «отряда Иванова», как называли себя эти люди, вытащили из Днепра несколько десятков раненных и контуженных людей.       Их перетаскивали к костру, перевязывали и отправлялись за новыми. Казалось, ни конца ни края не будет этим замерзшим, синеющим, большей частью окровавленным людям, пытающимся доплыть на этот берег — к спасению.       — Товарищ военврач!       Алеша появился неожиданно, и в первую секунду Лиля не узнала его. Встала, кое-как обтерла руки.       — Ну?       Он улыбался.       — Товарищ военврач третьего ранга, разрешите доложить! — гаркнул он во всю громкость своего молодого голоса. — Живы они — и Маруся, и водитель, и те раненые, что в полуторке были! Все живы!       Лиля сморгнула подступившие к глазам слезы.       — Их по мосту пропустили, аккурат между бомбежками! — продолжал докладывать радостный Алеша. — Товарищ военврач, там товарищ майор людей собирает из нашей дивизии. Сказал — на сборы двадцать минут, и выступаем.       Лейтенант Иванов, услышав это, тронул Лилю за руку. В его глазах — суровых, серых, уже опаленных войной, был вопрос. Возможно, главный вопрос его жизни.       — Прикажите делать носилки, — велела Лиля, глядя на Иванова. — Мы должны забрать отсюда всех, кого сможем унести.       Лейтенант козырнул и, развернувшись, быстро поковылял к своим. Лиля обернулась к Алеше.       — Алеша, идите к майору и скажите ему, что здесь много раненых. Мы не сможем дойти за двадцать минут сами — пусть пришлет помощь.       Но даже с помощью на эвакуацию потребовалось куда больше времени, чем отмеренные майором двадцать минут. Когда Лиля с Ивановым и процессией бойцов подошла к месту сбора, на нее немедленно накинулся пожилой мужчина — по-видимому, политрук.       — Что копаетесь? — грозно крикнул он. — Приказано было укладываться в отведенное время!       Лиля слабой рукой отодвинула его в сторону и подошла к майору.       — Товарищ майор, — обратилась она, козырнув. — Военврач третьего ранга Левина прибыла в ваше распоряжение. Со мной — фельдшер Семенов и санитар Полищук. Нас сопровождает сводная рота лейтенанта Иванова. По поводу опоздания — виновата. Мы не могли быстрее.       Все это она проговорила, задрав голову, потому что майор был очень высоким. От этого голова вдруг закружилась, пришлось шагнуть, чтобы не свалиться.       — Кадровая? — спросил майор, ласково глядя на нее сверху вниз.       — Нет.       Кивнув так, будто получил ответы на все свои вопросы, майор закричал:       — Командиры и политработники, ко мне!       Командиров собралось порядочно — человек двадцать. Некоторые уже успели умыться и привести себя в порядок, некоторые на ходу поправляли гимнастерки и ремни.       — Товарищи командиры, — начал майор. — Слушай боевую задачу. Приказываю построить личный состав и походным маршем двигаться к Вязьме. Связи у нас с вами нет, и видимо в ближайшее время не предвидится. По всем признакам, нам предстоит выходить из окружения. Личному составу привести в порядок оружие. Обязанности комиссара полка временно будет исполнять товарищ Ершиков. Выступаем немедленно.       Все собравшиеся бросились собирать своих бойцов. Товарищ Ершиков — тот самый политрук, который сходу накинулся на Лилю, тронул ее за плечо.       — Товарищ военврач, — сказал строго. — Вы с ранеными идете в хвосте колонны. Возьмите себе сколько нужно людей для транспортировки.       — Где-то здесь была наша машина, — сказала Лиля.       — Машину придется бросить.       Через час остатки сто сорок второго стрелкового полка шли по лесу, растянувшись в своем движении на несколько километров. Рядом с Лилей хмуро шагали Алеша и лейтенант Иванов. Позади бойцы несли на самодельных носилках раненых.       — Закурить бы, товарищ военврач, — сказал Алеша, в очередной раз обшарив карманы. — Да весь табак в Днепре остался.       — Немцев встретим — дадут тебе прикурить, — мрачно ответил Иванов. — Смотри, как летают. Будто не по Смоленской области, а по Берлинской идем.       Самолетов и правда летало много. Лиля понимала, что их спасение сейчас — это густые кроны деревьев, а когда лес закончится — закончится и спасение. Впереди она видела нагруженного медикаментами шофера — когда поджигали его машину, он — взрослый деревенский мужик — плакал как мальчишка. Маруся шла среди несущих носилки бойцов. Увидев Лилю на берегу, она только ахнула и перекрестилась, а говорить ничего не стала.       — Ничего, — сказала Лиля вслух. — Ничего. Мы еще повоюем.