Глава 1
21 февраля 2015 г., 20:29
Я помню, как все начиналось и знаю, чем все закончилось. Иногда мне кажется, что все это — годы, города, люди, поезда, смерть, любовь, ненависть — все это было не со мной, а всего лишь пронеслось мимо кадрами из черно-белой кинохроники тридцатых годов.
Если бы мы родились в другой стране, если бы мы родились в другое время, если бы мы родились другими — кто знает, может быть, это что-то да изменило бы.
И сейчас, по прошествии всех этих лет, даже сейчас я не могу согласиться с тем, что наше время ушло! Оно не ушло, оно здесь — дышит в затылок, тревожит, пробирается памятью.
Для того, чтобы однажды мы проснулись и поняли: это то время, в котором мы наконец сможем быть вместе.
— Заходи, — Андрей ногой пнул расшатанную, обитую коричневым дерматином дверь и первым вошел в квартиру. В узком коридоре пахло пылью, из-за навешанных справа и слева пальто, курток, шапок было не протолкнуться.
Вика кое-как протиснулась за Андреем мимо всего этого добра и оказалась на кухне.
— Садись.
Андрей плюхнул на кухонный стол авоську с мандаринами и открыл форточку. Кухня немедленно наполнилась свежим осенним запахом.
— Слушай, вы что, на кухне живете? — спросила Вика, оглядываясь.
Андрей посмотрел на нее как на сумасшедшую и покрутил пальцем у виска.
— Ты что? Смотри, — он отодвинул висящую на стене занавеску, и за ней обнаружилась дверь. — Там комната и ванная. Разве можно жить на кухне?
Вика была уверена, что в такой квартире жить нельзя в принципе. Несмотря даже на то, что «там комната и ванная». Слишком здесь было душно, тесно и уныло, хотелось немедленно взяться за кисти и нарисовать на тошнотворно-голубых стенах… Ну вот хотя бы рыб нарисовать. Рыбы у Вики пока получались лучше всего.
Пока она размышляла, с какой стены лучше начать, Андрей бухнул на плиту чайник, открыл старенький холодильник и принялся бормотать себе под нос.
— Так… Суп не подойдет, капуста тоже нет. Варенье?
Он высунулся из-за дверцы холодильника и посмотрел на Вику.
— Варенье подойдет к цивилизованному чаепитию? — спросил строго.
— Подойдет, — кивнула Вика. Мысленно она уже разрисовала стену, около которой стоял стол и несколько табуреток, и перешла к другой, на которой висели фанерные кухонные шкафчики.
Вдруг ее внимание привлекла фотография. Она висела в узком проеме между стеной и подоконником, почти спрятанная за занавеской. Вика отодвинула, чтобы посмотреть поближе.
Снимок был старый — наверное, довоенный еще. Две девушки, сидящие рядом и глядящие в объектив. Обе очень серьезные, но по одной из них было видно, что вся эта серьезность — напускная, и как только закончится съемка, они немедленно рассмеются, и заиграют глазами, и тряхнут волосами: кто, мол, придумал такую глупость?
— Кто это? — спросила Вика у Андрея, не отрывая взгляда от фотографии. — Твоя бабушка?
— Бабушка слева. — его голос прозвучал совсем рядом: оказывается, он уже стоял какое-то время позади Вики и тоже смотрел на снимок. — Справа — Маргарита Викторовна, бабушкина подруга.
— Красивые… — Вика зачарованно коснулась пальцем краешка фотографии. — Они еще живы?
— Нет, — покачал головой Андрей. — Куда уж там… Войну и так было непросто пережить, а с фамилией Левина и подавно.
— Левина? — Вика обернулась и с интересом посмотрела на него. — А что не так с этой фамилией? И почему у тебя другая?
Андрей махнул рукой и вернулся к холодильнику.
— Дура, — сказал он, доставая банку с вареньем и рассматривая ее на свет. — У меня папина фамилия. А бабушка — мамина мама. Вот она и была Левина. Это еврейская фамилия, и стыдно этого не знать.
Чайник напомнил о себе длинным свистом. Андрей достал из шкафа чашки, заварку, налил варенья в глубокую тарелку и положил рядом столовые ложки. На этом сервировка стола была закончена.
Вика с трудом оторвала взгляд от фотографии. Ей все казалось, что если она будет смотреть на нее долго, то девушки, изображенные на ней, если не оживут, то хотя бы немного пошевелятся — ну вот волосы со лба уберут, или воротник блузки поправят.
Она села на табуретку и принялась рисовать узоры на клеенке, которой был застелен стол.
— А как они умерли? — спросила, когда Андрей налил чай в обе кружки и сел наконец рядом. — Твоя бабушка и эта… Маргарита Викторовна?
Андрей поморщился.
— Тебе какая разница? Давай пей чай и будем делом заниматься. Стенгазета сама себя не нарисует.
Вика была умной девочкой, и знала, когда нужно остановиться. Поэтому она послушно принялась за чай, но сама то и дело бросала взгляд в сторону снимка, так странно повешенного в необычном месте, на котором одна молодая женщина держала за руку другую, и Вике все казалось, что на этой фотографии чего-то не хватает. Чего-то очень и очень важного.
***
— Внимание! Снято! Рита моргнула от неожиданной вспышки света и, кажется, даже дернулась немного. Ну и ладно! Пусть фотография не получится, пусть на ней ее фигура выйдет размазанной — что, в конце концов, за мещанские занятия? Лилька вечно что-то придумывает! Она встала с кушетки и с наслаждением тряхнула головой, так, что старательно уложенные волосы рассыпались по плечам. — Марго! — закричала рядом Лиля. — Ну что ты творишь! Могла бы хоть до вечера красивой походить! Рита повернулась к подруге и показала язык. — Разве я так не красивая? — спросила, принимая нарочитую позу. — А так? Лиля засмеялась, с трудом поднимаясь на ноги. От Риты не ускользнула ее медлительность, но помогать она не стала, только взгляд отвела. Держась за руки, они вышли из ателье. В Москве зелеными листьями и свеже помытыми улицами сияла весна. Кругом было множество взрослых с детьми: в выходной день кто-то шел в парк, кто-то просто гулял, кто-то торопился в кружки и секции. — Лилька! — восторженно крикнула Рита вдруг. — Как же хорошо! Радостные, улыбающиеся, они шли по улице, постукивая каблучками одинаковых туфель. Обе в сатиновых юбках в крупную складку, в белых блузках. Похоже одетые, но при этом такие разные. Рита — ярко-рыжая, кудрявая, с огромными зелеными глазищами, вся порывистая, стремительная. И Лиля: «тургеневская барышня», будто сошедшая с какого-нибудь дореволюционного портрета. Худенькая, с высокой прической светлых волос, вечно прячущая глаза и краснеющая при любом поводе. — Маргоша, не беги так, — попросила она, улыбаясь. — У меня сегодня опять ноги что-то… Рита немедленно сбавила скорость и с тревогой посмотрела на нее. — Как ты собираешься стать врачом с такими ногами? — в лоб спросила она. — Врачи же постоянно стоят или ходят! — Ну и что? — упрямо ответила Лиля, сжимая Ритину руку. — Если понадобится, отрежу эти ноги к черту и буду ходить на протезах. Знаешь, сколько врачей на протезах ходит? И ничего. Она совсем остановилась и приникла губами к Ритиному уху. — Знаешь, что? — зашептала. — Помнишь нашего соседа по коммуналке, дядю Яшу? Он сказал вчера, что будет война с Германией. И тогда Родине в первую очередь нужны будут врачи. — Какая война? — Рита отстранилась от Лили, хорошее настроение ушло, будто его и не было. — Кто посмеет напасть на Советский Союз? Времена не те, милая моя! Она пошла дальше, сердитая. Война… Какая может быть война? Советский Союз — страна победившего социализма. Мировой рабочий класс не допустит войны. Глупости Лилька говорит — всегда была недалекой, такой, к сожалению, и осталась. Читает много, но все больше классику, говорит: в ней все ответы. А газеты, журналы — все мимо нее проходит. Даже в комсомол вступила только потому, что Рита ее за собой потянула. — Маргош… — Лиля позвала ее сзади. — Не сердись. Я просто так сказала, честно. Ты права, конечно: войны никакой не будет. Но я все равно стану врачом. Как знать: может, и станет. Вроде маленькая, субтильная, ноги больные, а упрямая, настырная. Не поступила в медицинский, пошла санитаркой работать, еще год готовилась и добилась все-таки своего. Рита замедлила шаг. Ей стало грустно. Пойдет Лилька в свой институт, и кончится дружба. А ведь столько лет вместе! Со школьной скамьи: как сели за одну парту в первом классе, так с тех пор и не расставались. — Дай мне слово, — попросила она, поворачиваясь к Лиле и сверкая глазами. — Дай слово, что мы всегда будем вместе. Хоть в разных институтах, хоть в разных городах — все равно же распределят в разные. Она смотрела на Лилю, а та смотрела на нее. В глазах слезы блестят, того и гляди — заплачет. — Хоть даже на разных планетах, — сказала она тихо. — Даю слово.***
— Ты никуда не поедешь. Таня со злостью уронила стопку тарелок на стол. Ни одна не разбилась. А жаль: может быть, тогда мама бы переключилась с обсуждения поездки на монолог о том, какая у нее непутевая дочь — даже тарелки нормально помыть не может. — Что это еще за компания такая? — продолжила возмущаться мама, не обратив никакого внимания на грохот. — Одни девки! Почему с вами никогда не ездит никто из парней? А если вас убьют там? Или изнасилуют? Таня застонала сквозь зубы. Она точно знала: если начать спорить, мама ни за что не угомонится, встанет грудью у двери и сделает все, чтобы Таня никуда не поехала. Поэтому надо молчать, слушать, и тогда есть хотя бы небольшой шанс, что она отстанет. Перемыв тарелки, она взялась за кружки и перестала вслушиваться в мамины крики. Мысли унеслись в электричку, на которой через несколько часов они отправятся в свое удивительное путешествие. Вещи уже давно упакованы в рюкзак, письма сложены каждое в отдельный конверт и завернуты для верности в целлофан, а мобильный телефон, компьютер и фотоаппарат Таня еще вчера выключила и сложила на дальнюю полку шкафа. Она закончила мыть кружки и обернулась, чтобы расставить их на полотенце, разложенное на столе. И обомлела. Мама больше не кричала, она сидела на стуле в углу и тихо плакала, вытирая глаза белым платком. Тане стало очень стыдно. — Мамочка, — прошептала она, становясь на колени и опуская голову на мамины руки. — Ну не волнуйся ты так, пожалуйста. Это же всего две недели, и мы не в Удмуртию едем, а всего лишь под Смоленск. И с нами будут ребята: Толик и Макс, ты их обоих хорошо знаешь, мы вместе в институте учились. Я тебе буду звонить раз в три дня, хочешь? Мы будем ездить за продуктами и я буду звонить из телефона-автомата или с почты. Она щекой ощутила мамин вздох и почувствовала, как ласковая рука гладит ее волосы. — Ладно, — сказала мама обреченно. — Но только обязательно звони, я буду ждать. Что это за мода такая: уезжать без мобильных? Обычно вы без них жить не можете, а тут… Торопясь, пока мама не успела завестись снова, Таня поцеловала ее в мокрую щеку и выскочила из кухни. Лучше уйти пораньше, пока мама не передумала. Подождет остальных на вокзале, тем более, что ждать осталось совсем недолго. Она быстро переоделась, натянула армейские штаны, футболку, зашнуровала ботинки. На голову навязала белую косынку. Одним глазом покосилась в зеркало: а хороша, чертовка! И проверила рюкзак. Очень хотелось еще раз открыть письма. Но Таня знала: откроешь — и прощай быстрый уход, завязнешь на час как минимум. Поэтому она застегнула рюкзак, накинула лямки на плечи и, быстро попрощавшись с мамой, выскочила из квартиры. На вокзале ждать пришлось совсем недолго: не ей одной не сиделось дома в этот жаркий летний московский день. Первым появился Макс: долговязый, худой, с рюкзаком на одном плече и с гитарой на другом. Он прошел мимо, не заметив Таню — пришлось окликнуть. — О! И ты раньше пришла? — обрадовался он, скидывая свои пожитки на скамейку. — Письма взяла? — Тебя забыла спросить, — отмахнулась Таня. — Взяла, конечно. Без них вся затея не имеет никакого смысла. — А дай посмотреть? Таня подумала. До электрички еще часа два, не меньше, торопиться некуда, а ей самой так хотелось прочесть еще раз хотя бы одно. Решившись, покопалась в рюкзаке и извлекла оттуда пакет. Осторожно открыла и достала из середины первое попавшееся. Макс немедленно уселся рядом и задышал ей в шею. Письмо начиналось так: По полям омертвелым, по долам, Не считая ни дней, ни недель. Словно ведьма, широким подолом Машет снегом лихая метель. Родная моя, если бы ты знала, как тяжело, как безудержно горько осознавать, что все хорошее ушло, скрылось в тумане, и развеется ли когда-нибудь этот туман — неведомо знать никому. Что может быть дороже молодости? Когда ты открыт всему самому светлому, самому прекрасному. Когда ты готов отдавать себя целиком и полностью, чтобы принести хоть малейшую пользу своей стране, своей Родине. Но молодости больше не будет. Осознавать это почти так же мучительно, как осознавать то, что скорее всего мы никогда не увидимся больше. Я каждую ночь молюсь за то, чтобы твои крылья были крепкими и сильными, держали тебя в воздухе и уводили от смерти, от ее дыхания, которого стало вдруг в нашей жизни слишком много. Не сердись на меня, пожалуйста. Знаю: ты не веришь ни в бога, ни в черта, и для тебя существует только одна надежда — на собственные силы, но когда на моем столе каждый день мучаются и умирают десятки людей, когда машины постоянно привозят новых и новых, кричащих от боли, мальчишек — я не могу полагаться только на твои силы. Мне нужно больше. Мне нужно верить, что есть нечто куда более сильное, способное справиться с этой бедой, ужасной бедой, и главное — отвести ее от тебя. Горло перехватывает судорогой, когда я думаю о том, что в твое тело может впиться кусок свинца, что ты будешь падать со своей высоты, и твои длинные волосы огнем разметаются в вышине синего неба, и некому, некому будет подхватить тебя внизу, поймать, спасти, заслонить собою от этого безумия, этого ужасного безумия смерти. Живи. Прошу тебя, умоляю только об одном: живи. Пусть обойдут тебя все несчастья, пусть крылья твои будут легкими и сильными, как у птицы, и пусть любовь моя оберегает тебя с утра и до утра, пока мы живы, пока мы все еще живы. Л. Л. Таня дочитала первой и теперь рассматривала подпись. Две буквы «Л», выведенные росчерком — скорее всего, перьевой ручки. — Сорок первый год, — заметил Макс. — Все равно не понимаю, почему она пишет про метель? Смоленск был полностью занят 28 июля, а письмо явно написано задолго до этого — из окружения письма так и остались не отправленными. Почему метель? Глупый мальчишка. Таня покосилась на него и отобрала письмо. — Метель — это не про погодные условия, — объяснила она. — А про состояние души. Я другого не могу понять. Письма, которые она отправляла полевой почтой, шли долго, очень долго. Почему тогда ответ приходил так быстро? Макс пожал плечами. — Это не единственная загадка этих писем.
