Глава 2
21 февраля 2015 г., 20:30
— Как дела в институте? — спросил дед, едва Вика зашла в комнату. Он сидел у окна с всегдашней трубкой в зубах и читал газету «Известия».
Вика подошла и поцеловала его в морщинистую щеку.
— Все хорошо в институте. Сегодня с Андреем стенгазету рисовали, все остальные отказались.
Дед недовольно покачал головой.
— Как это они отказались? Общественная работа — это долг каждого комсомольца.
Лекции не последовало, и это было странно — обычно дед не упускал случая заняться воспитанием внучки. Но сегодня он был на редкость задумчив и печален. Вика молча переоделась за небольшой ширмой, разложила на столе учебники и подошла к деду.
— Хочешь, чайник поставлю?
Дед кивнул, не отрываясь от газеты. Тогда Вика вышла из комнаты, по длинному коридору дошла до кухни и, набрав в чайник воды из-под крана, плюхнула его на их с дедом плиту.
Всего таких плит на кухне было три — одна Вики и деда, другая — Васильевых, мужа и жены, а третья — Ирины Никаноровны, смешной старушки в вечном берете и белых балетках.
В этой квартире Вика родилась, и в ней прожила всю свою двадцатилетнюю жизнь. Первые два года с мамой и дедом, остальные — только с дедом, когда на мамином заводе случился несчастный случай и она — единственная из пострадавших — погибла.
Квартира была старая, огромная — три комнаты, каждая по двадцать метров, ванная и туалет, обветшалые от старости и вот эта кухня, на которой вполне могло бы поместиться две или даже три. Ирина Никаноровна рассказывала, что в тридцатые годы здесь жил какой-то профессор с семьей, после него — кто-то из военных, и уже потом стали жить Васильевы, Еремины и сама бабка Ирина, фамилию которой никто не мог произнести с первого раза.
Пока чайник закипал на плите, Вика зашла к Васильевым и постучала в дверь условным стуком. Вадик спит, наверное, после очередной «поддачи», а Анька в магазин ушла или еще куда.
Но Анька не ушла. Стоило Вике отойти от двери, как она налетела на нее сзади, обняла за шею и повисла на Викиных плечах.
Такая у них была игра. Анька была совсем не тяжелой, и никакого труда не составило донести ее до кухни, где она лихо спрыгнула на покрытый линолеумом пол и прищурилась на Вику.
— Где тебя носило? — спросила, подмигивая. — Свидание? С Андреем?
— Да ну тебя. Мы стенгазету делали. Слушай, у вас есть заварка? Мы с дедом чай пить собрались, а заварка кончилась.
Анька немедленно полезла на верхнюю полку за коробкой с чаем, а Вика присела на табуретку и смотрела, как оголяется полоска спины под задранной майкой, как ловко двигаются сноровистые руки, переставляя что-то в первом ряду коробок и банок.
— Зря ты его отталкиваешь, — заявила вдруг Аня, балансируя на табуретке и продолжая рыться в шкафу. — Хороший мальчик, ухаживает за тобой, и семья хорошая.
Вика покачала головой. Спор был старый, заезженный, и начинать его снова не хотелось.
— Он мне сегодня показал фотографию, — сказала она, когда Анька слезла наконец со своей табуретки. — Там его бабушка с подругой. Я шла домой и думала — что не так с этой фотографией?
— И что с ней не так? — Анька деловито принялась заваривать чай. Сполоснула заварник, насыпала чайной трухи, залила кипятком. Обернулась к Вике. И именно в этот момент, когда она обернулась, когда ее кудряшки разлетелись по плечам, когда руки оказались сложены в привычном вопрошающем жесте, Вика поняла, что.
— Покажи браслет, — потребовала она, вставая с табуретки и подходя к Аньке. Та удивилась, но руку протянула.
— А причем тут мой браслет?
Вот оно. Да. Простенький металлический браслет с медальоном, украшенный затейливым орнаментом. Полоска стали, а на ней — кругляшок с открывающейся крышечкой. В детстве они с Анькой не раз вертели этот браслет в руках, открывали и закрывали крышечку, поражались, как красиво и удобно сделан механизм.
— На том снимке у одной из женщин был такой же точно браслет, — тихо сказала Вика. — Только без медальона.
Анька смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Викина рука цепко лежала на ее запястье.
— Не может быть. Мама говорила, что его дед сделал, своими собственными руками. Он такой один, точно.
Вика наконец отпустила ее руку и снова села на табуретку.
— Хочешь, давай вместе сходим к Андрею и посмотрим? — предложила она. — Я тебе говорю совершенно точно: браслет такой же. Только без медальона.
Она сделала глоток горячего чая и ощутила, что, оказывается, очень замерзла. От полоски стали на Анькином запястье почему-то повеяло холодом и дымом, и пусть это только казалось — Вика понимала, что это кажется — но ощущение было вполне реальным, четким.
— Нет, — решила Анька. — Сначала пошли к твоему деду. Бери кружки.
Вика даже не успела ничего спросить — бойкая подружка уже ухватила в одну руку чашку, в другую — сахарницу, и стремительно понеслась по коридору к комнате Ереминых. Когда Вика догнала ее, она уже сидела рядом с дедом на кровати и демонстрировала ему браслет.
— Это совершенно точно ручная работа, — сказал дед, как только Вика вошла в комнату и поставила кружки на стол. — Узор делали не на машине — видишь, вот тут и тут рука у мастера дрогнула? Девочки, а почему это вас так взволновало?
Он спрашивал у обеих, но смотрел на Вику. И та поняла, что выглядит сейчас не лучшим образом — раскрасневшаяся, дрожащая, глаза испуганные.
— Андрей показал мне фотографию своей бабушки, — объяснила она еще раз. — Она изображена на ней вместе с подругой. И у подруги на руке точно такой же браслет. А Анькина мама говорит, что его дедушка сделал. Своими руками.
Дед покачал головой.
— Ну и что? Что ты там могла рассмотреть, на старом снимке? Может быть, он не такой же, а просто похож.
— Дед, ну что ты как маленький! — возмутилась Вика. — Браслет такой же, я тебе точно говорю!
— А если и так, то что?
Тут Вика посмотрела наконец на Аньку и увидела, что та, в отличие от деда, уже все поняла. Побледнела — лицо на фоне рыжих кудрей стало совсем белым.
— Если это тот же браслет, то та женщина была знакома с моим дедушкой, — сказала она тихо. — И, может быть, ее семья что-то о нем знает.
Она обхватила свои плечи руками — будто в попытке поддержать себя, защитить. И Вика хорошо знала, почему.
Три года назад, летом, они с Анькой остались одни в квартире. Все остальные разъехались: кто в санаторий, кто в гости к родным. Обе готовились к сессии, и целыми днями сидели за книжками.
Вика училась в политехническом, Анька — в медицинском. Предметы, которые им предстояло сдавать, были разными, но занимались все равно вместе — разделили большой стол на две зоны, и тихо учились, не мешая друг другу.
Иногда кто-то из них уходил на кухню и возвращался с кружками чая. Тогда делался перерыв: обе с наслаждением откидывались на спинки стульев и разговаривали — громко, перебивая друг друга, торопясь поговорить, пока чай не закончится и не нужно будет снова вернуться к учебникам.
— Как ты думаешь, я когда-нибудь выйду замуж? — спросила Анька в один из таких перерывов и Вика испуганно посмотрела на нее.
— Конечно, выйдешь, — быстро ответила она. — Но это же еще не скоро, правда?
Анька с улыбкой потянулась во всю длину своего спортивного тела и зевнула.
— С нашей семейной историей хорошо бы хоть когда-нибудь, — заявила она. — Маму послушать, так на нашей семье печать безбрачия, хорошо бы хоть меня это не коснулось.
Вика оперлась подбородком о ладони. При мысли о том, что Анька когда-нибудь может выйти замуж и уехать из их дружной квартиры, ей стало грустно и немного страшновато.
— Расскажи историю, — попросила она. — Что за печать такая?
Анька усмехнулась.
— Дед не был женат на бабушке. Они до войны встречались, а как июнь сорок первого настал — на войну уехал. Даже попрощаться не зашел — их сразу отправили. А в сорок пятом, когда война закончилась, приехал с маленьким ребенком, два дня побыл, и с концами. А ребенок остался.
Вика только рот раскрыла.
— Так что бабушка маму растила как собственную дочь, но кто ее настоящая мама — никто не знал. Дед написал еще несколько писем после этого, а потом исчез — ни письма, ни похоронки, ничего. Да и кто бы стал бабушке похоронку присылать — она ему никто была по сути.
Анька опустила голову.
— И мама замужем побывать не успела. В техникуме познакомилась с отцом, свадьбу назначили, все как полагается. И за две недели до свадьбы он с крана свалился — то ли пьяный был, то ли нет — никто не знает. Мама говорит: не пил на работе, но по-моему, в те времена все пили — хоть на работе, хоть не на работе. Он умер, а мама вскоре меня родила.
— А дед? Про него ты что знаешь? — спросила Вика. Непривычно было видеть несгибаемую, бодрую Аньку такой растерянной и грустной.
— Вот только то, что тебе рассказала. Мама говорит, он за те два дня, что у бабушки был, не говорил ничего — сидел за столом, склонив голову, и иногда выть принимался. А бабушка не спрашивала — все тогда, говорит, покалеченные с войны возвращались. Вот и он тоже. У меня о нем на память вот это только осталось. Даже фотографии — и той нету.
Тогда-то Анька и показала Вике браслет. Браслет, который до этого она видела миллион раз — Анька с детства носила его, не снимая. Сначала на шее носила, на веревочке, потом, когда подросла — на руке уже.
— Пойдем к Андрею! — еще раз предложила Вика. — Посмотрим фотографию, с мамой его поговорим — вдруг она что-то знает! Анька, пойдем, а?
И Анька отмерла вдруг. Только что смотрела невидящими глазами, вся поникшая, а тут вдруг ожила, зарозовела, в глазах снова огонь разгорелся.
— Идем. Может, и правда, хоть что-то удастся узнать.
***
— Ну что ты за человек такой! Действуй смелее, это же рука, а не граната! От того, что Вика говорила прямо ей в ухо, Лиле было еще страшнее. Да и больной начал проявлять беспокойство — то сидел себе, ждал пока она натянет жгут, пока возьмет простерилизованный шприц, пока наденет на него пинцетом иглу. А теперь заволновался — смотрит испуганно то на Лилю, то на Вику, не говорит ничего, но и так ясно, что он был предпочел, чтобы укол ему делала более опытная медсестра. Лиля стиснула зубы и ввела иглу в вену. Начала впрыскивать лекарство — как учили, медленно и равномерно. Вынула иглу, зажала ранку кусочком бинта, сняла жгут. — Вот и все, — радостно сказала она. Ее переполняла гордость: все-таки первый раз сама делала такой сложный укол. И пусть это всего лишь укол, а пока не операция, но нужно же с чего-то начинать! — Идите, Лукошин, — хмуро велела Вика. Она убирала препараты, зачем-то пересчитывала шприцы, сбивалась и снова начинала считать. Они работали вместе почти год, но Лиля практически ничего не знала о Викиной жизни. Остальные девчонки, когда попадали в одну смену, любили скоротать ночь за чаем с баранками — делились историями, рассказывали о себе. И только Вика молча делала свое дело, молча выпивала чай и молча уходила делать обход по палатам. Она не выглядела злой. Скорее несчастной и от того замкнувшейся в себе. Прямая как стрела, с убранными под косынку волосами (другие медсестры несмотря на запреты то и дело норовили выпустить несколько прядей), со сжатыми в тесную полоску губами, она ходила по коридорам больницы словно доктор, без внимания которого ничего не будет сделано как надо. Тем не менее, Лиля любила, когда ее дежурство совпадало с Викиным. Вика была единственной, кто действительно учил санитарок, а не использовал их на одних лишь черных работах. В четыре руки они быстро убрали процедурку. Лиля ожидала, что Вика по обыкновению кивнет и пойдет совершать свой молчаливый обход, но в этот раз сложилось иначе: она словно забыла, что не одна здесь. Села на стул, оперлась локтями о край стола, и о чем-то глубоко задумалась. — Что с тобой? — мягко спросила Лиля, присаживаясь рядом. — Что-то случилось? Вика вздохнула. Она боролась с собой — говорить или не стоит. Кто ей Лиля? Никто. Студентка-второкурсница, обычная московская девчонка — не подруга, совсем не подруга. Но желание сказать победило. — Моего мужа скоро арестуют. Лиля открыла рот. Как арестуют? За что? — За то, что язык как помело! — с неожиданной злостью сказала Вика. — Он у меня, понимаешь ли, идейный. Видали мы таких идейных — ползавода уже пересажали, а ему мало. Лиля не знала, что сказать. Ползавода пересажали? Почему? За что? — Ты газеты читаешь? — спросила Вика, глядя в стол. — Знаешь, что в стране делается? Куда ни плюнь — везде шпионы, троцкисты, диверсанты и черт знает кто еще. В одной нашей больнице уже троих врачей посадили за террористическую деятельность. А он — с идеями! Дурак. Арестуют, как пить дать, арестуют. Газет Лиля не читала. На митинги не ходила. То, что говорила сейчас Вика, звучало для нее будто сюжет из фантастического романа. — За идеи не арестовывают. — возразила она. Вика подняла голову и внимательно на нее посмотрела. — За них-то как раз сейчас и арестовывают. Она встала и принялась ходить туда-сюда по процедурке. — Кто убил в тридцать четвертом Кирова? Идейные! Кто замышлял убийство Сталина? Опять идейные! А кто сидит и молчит в тряпочку — тех не трогают. Лиля пожала плечами. Может быть, Вика больна? Как иначе объяснить те глупости, которые она говорит? Если бы все было действительно так, они бы давно обсудили это с Ритой, и не раз. Но — нет! Рита работает на заводе, она активистка, но ни разу — ни разу! — не говорила с Лилей ни о чем подобном. Вика замолчала также неожиданно, как начала говорить. Будто на застежку-молнию застегнулась — и снова в свою скорлупу. Лиля обрадовалась, когда она кивнула и вышла. Нужно почитать газету и поговорить с Ритой. Не может быть, чтобы все это было правдой! Под конец дежурства Лиля даже успела поспать. Прикорнула на диванчике в коридоре, подложив ладошку под щеку и прикрывшись халатом. Во сне ей привиделся бал — такой, каким его Толстой описал: красивые дамы в бальных платьях с пышными юбками, кавалеры в сюртуках и галстуках — и все кружатся, кружатся, сверкают, переливаются под светом огромных люстр. Ее разбудило ласковое прикосновение к плечу. Открыла глаза, поморгала: Рита. Сидит рядом на диванчике, улыбается. — Маргоша… — Лиля зевнула, потянулась. — Привет, соня, — а Рите хоть бы что: бодрая, энергичная. Смотрит, глазами сверкает. — Просыпайся, идти пора. Лиля послушно встала, убрала халат, сходила за сумкой. Идя по коридору, выглядывала Вику, но той нигде не было видно. Вернулась к Рите, вышли на улицу. Москва просыпалась: было еще темно, но большая часть окон в домах горела ярко-желтым светом. Где с утра включают свет? На кухне, конечно. Кто-то ставит чайник, кто-то делает бутерброды, чтобы взять с собой на работу, кто-то на чугунной сковороде разжаривает остатки вчерашнего ужина. Дети собираются в школу, взрослые — на работу. Скоро совсем все они выйдут на улицу, и оживет, зашевелится Москва, закипит людскими потоками. А пока на улице только редкие прохожие — те, кто с ночной смены домой идут и те, кто торопится до начала работы успеть зайти куда-то по делам. — Как дежурство? — спросила Рита. Она отобрала у Лили сумку и теперь несла сразу две: свою — полотняную и Лилину — лаковую. — Хорошо, — растягивая «о», ответила Лиля. — Вчера я наконец сделала внутривенное вливание, и, знаешь, удачно! Поразительно просто, почему нас раньше этому никто не стал учить. На практике летом только и делали, что полы в коридоре мыли. — А ты бы поговорила с главврачом и ему бы этот вопрос задала, — посоветовала Рита, зная, что такие слова вызовут у Лили лишь сожаления: она совершенно не умела ходить по инстанциям, просить о чем-либо считала ниже своего достоинства и придерживалась принципа, что если просто хорошо делать свое дело — все сложится само собой. Они прошли мимо висящей на стенде газеты «Правда» и Лиля вдруг остановилась. — Я на минуточку, ладно? — умоляюще заглянула в Ритино лицо и подошла к стенду. «Вчера на заседании Военной Коллегии Верховного Суда СССР по делу антисоветского "право-троцкистского блока" продолжался допрос обвиняемых. Были допрошены подсудимые Шарангович, Ходжаев, Розенгольц, Крестинский, Раковский. Суд шаг за шагом разматывает клубок чудовищных преступлений против советского народа, совершенных оголтелой бандой право-троцкистских заговорщиков, презренных изменников родины. Великий советский народ единодушно требует беспощадного уничтожения гнусных предателей, убийц, провокаторов и шпионов». — Маргоша, что это? — пораженно спросила Лиля, оглядываясь на независимо стоящую в сторонке подругу. — Как это? Подошла, кинула взгляд на передовицу. — Это, милая моя, расплата ублюдкам, которые хотели продать нашу Родину. Идем. Не бери в голову. Иногда она становилась такой: безапелляционной, на грани грубости. Спорить с ней в эти моменты было бесполезно: в лучшем случае можно было нарваться на отповедь, в худшем — она разворачивалась и уходила, и они несколько дней не разговаривали, пока кто-то из них не выдерживал и не приходил мириться. Она постоянно оберегала Лилю, но оберегала не как покровитель, а скорее как старший товарищ. Благодаря ей Лиле не нужно было практически ни о чем волноваться: она знала, что Рита всегда рядом, всегда подскажет, всегда поддержит, встретит утром с дежурства и доведет до самого дома. — Маргош, ну расскажи, — попросила Лиля, когда они шли уже по улице Горького. — Идет процесс по делу Троцкистко-бухаринской группы, — недовольно сказала Рита. — Товарищ Ежов вывел этих фашистов на чистую воду. — А что они сделали? — Сотрудничали с иностранной разведкой, подрывали авторитет партии. Собирались свернуть Советский Союз с пути построения социализма и вернуть власть помещиков. Лиля остановилась. Как вернуть помещиков? Но советская власть победила, она незыблема, ее поддерживает весь народ без исключения! — Вот так, — подтвердила Рита. — Не знаю, на что они надеялись. Видимо, на то, что при помощи иностранной разведки смогут подорвать социалистические устои. Ни перед чем не останавливаются, сволочи. Она гневно посмотрела на Лилю. — И это в то время, когда весь советский народ трудится, чтобы построить великую страну! Меня просто поражает, как таких упырей земля носит. Пошли дальше. Лиля испуганно молчала. Значит, Вика не врала и не придумывала? — Маргош, а за идеи могут арестовать? Рита молчала. Наверное, не хотела отвечать — а Лиля не стала настаивать. Молча дошли до Лилиного дома, молча поднялись на второй этаж. — Тетка, наверное, спит еще, — вздохнула Лиля. — Давай я тебя теперь провожу? Они иногда так делали: Рита встречала Лилю после дежурства и отводила домой, а потом Лиля отводила Риту на завод. — Послушай меня, — неожиданно серьезно сказала Рита, стоя с Лилей на лестничной площадке. — Внимательно послушай, чтобы мне не пришлось повторять. Лиля испуганно смотрела на нее. — Я не стану спрашивать, с кем ты обсуждала аресты и кто вложил тебе в голову чушь о том, что за идеи могут арестовать. Но я тебя прошу, я умоляю: больше ни с кем, никогда это не обсуждай. Поняла? Она держала руки на Лилиных плечах и голос ее был куда более мрачным, чем обычно. Лиля молча кивнула. Рита поцеловала ее в щеку и побежала вниз по лестнице, оставив Лилю с куда большим количеством вопросов, чем было у нее в начале разговора.***
Выскочив из подъезда, Рита посмотрела по сторонам и задумалась на секунду. Куда пойти? Домой, или еще погулять? Лучше домой — возможно, отец еще там, не ушел на работу. Застать его было бы большой удачей. По свежей чистой улице зацокали Ритины каблуки. Юбка развевалась от ветра, облепливая колени и бедра. Волосы ветер и вовсе швырнул за спину, открыв Ритино лицо весенней прохладе. Почему она не сказала Лиле, что у нее сегодня выходной? Не потому ли, что хотелось сбежать подальше от этого разговора, закончить его так, чтобы никаких подобных разговоров между ними больше не было? Интересно все же, кто это взялся ее просвещать? Явно с кем-то разговаривала — вряд ли на пустом месте тему бы завела. Может, у них в больнице кого-то арестовали? Рита забеспокоилась, увеличила шаг. Нет, не может быть. Лиля бы сказала. Значит, просто болтовня, ничего более. Она девочка увлекающаяся, любит поболтать на новую для себя тему. Как бы убедить ее, что в наше время это лишнее и даже опасное? Столько врагов кругом, того и гляди втянут ее в историю, а чем заканчиваются сейчас любые истории — всякий знает, кроме Лили конечно. Она улыбнулась. Лиля как с луны свалилась. Совершенно не знает, что происходит в стране, и знать не хочет. Такая одержимая своей медициной и такая глухая к политике. Удивительно даже. Но это и к лучшему. В годы, когда в стране идет серьезная борьба с чуждыми элементами, такой как Лиля лучше держаться от этого подальше. Она же жалостливая — каждого любит, каждого жалеет. А в революционной борьбе важна жесткость и бескомпромиссность, только тогда можно одержать победу! Войдя в квартиру, Рита сразу поняла: ей повезло, отец все еще дома. Из ванной доносился его голос: сколько Рита себя помнила, отец всегда пел, когда брился. И никакие уговоры не могли его убедить в том, что это неправильно, особенно когда бреешься опасной бритвой. — Вернулась, егоза? — из кухни выглянула Агаша, отряхивая руки на передник. — Я уж думала, ты на завод убежала, думала — в утреннюю тебе. Рита разулась, бросила сумку на тумбочку и поцеловала Агашу в щеку. — Я Лильку встречала, — сказала она. — А Коля где? — Спит, спит еще Коленька. Вчера до поздней ночи писал чего-то, а теперь спит. Ой, кофе-то, кофе сбежит! Агаша снова скрылась в кухне, а Рита прошла в столовую и присела на стоящий у стены небольшой диванчик. Окинула рассеянным взглядом висящие на стене портреты Ленина и Сталина. — Явилась? — в комнату вошел отец. В синих галифе, подтяжки выделяются чернотой на белоснежной майке. Лицо чисто выбрито, на губах обычная суровая улыбка. — Явилась, — призналась Рита так, будто он в чем-то ее уличил. — Пап, мне бы поговорить с тобой. — Поговорить? — отец вытер висящим на плече полотенцем лицо, подошел к столу, поискал взглядом кофейник. — Иди в кабинет, сейчас Агаша кофе принесет и поговорим. В его кабинете Рита всегда испытывала робость. Она будто снова превращалась в маленькую девочку — в детстве отец всегда наказывал ее только в кабинете и только за закрытой дверью. Не бил, нет. Но воспитывал сурово, не жалея слов. Прогоняя от себя это чувство, Рита не стала стоять посередине, перед тяжелым столом, а подтащила от стены стул и села на него. Агаша принесла кофейник и две чашки, и немедленно вышла. Отец разлил сам. — Излагай, — велел он, присев за свой рабочий стол, на котором как обычно был идеальный порядок: перья в коробочке, листы бумаги в стопке, чернильница накрыта крышкой и стоит на салфетке. — Папа, — начала Рита, сглотнув. — Я хочу знать. Ты давно в партии, и… В общем: что ты думаешь о процессе? Отец сделал глоток кофе и покрутил пальцами чашку. — Почему ты решила задать мне этот вопрос именно сейчас? Только не говорить про Лилю. Только не про нее. Отец и так недоволен их дружбой, он может решить, что… И запретить. Да, но лгать отцу? — Я просто задумалась, — сказала Рита. — Почему арестов так много? Как допустила Советская власть, чтобы в нашей стране оказалось так много шпионов? Как такое вообще может быть? Под внимательным взглядом отца она съежилась и замолчала. Он смотрел на нее как в детстве — без улыбки, сурово и строго. — Маргарита. Я хотел бы знать, с кем еще ты обсуждала эту тему. — Ни с кем, — быстро ответила Рита. — Вот только с тобой хочу обсудить. Отец долго молчал. Пил кофе, потом закурил сигарету. — Хорошо, я могу тебе ответить. Но ты должна дать мне слово, что больше ни с кем не станешь это обсуждать. Даже со своей подругой. Рита распрямилась на стуле. — Папа, я не могу дать тебе такого слова, — честно сказала она. — Могу дать слово, что буду обсуждать это только с Лилей, и больше ни с кем. — Ты так уверена в своей подруге? — в его голосе прозвучало недоверие. — Откуда ты можешь знать, что можешь настолько положиться на нее? Да что же это такое? Он что, собирается открыть Рите страшную тайну? А если он скажет сейчас, что все эти аресты — несправедливы? Как она тогда будет с этим жить? По-видимому, этот вопрос отразился на Ритином лице: отец заметил это и изменил тон. — Хорошо. Только с Лилей, и больше ни с кем. Маргарита, ты должна понимать: политическая борьба в партии сильна как никогда. Не питай иллюзий: партия всегда знала о мелочности и продажности людей, которые сейчас оказались на скамье подсудимых. Но мы прощали их, мы давали им шанс пойти с нами в ногу. И что в результате? Они заняли ключевые посты в партийном руководстве и продолжили попытки развалить страну. Настало время привлечь их к ответу. — Папа, но ты говоришь о партийной верхушке — о Бухарине, Рыкове. — возразила Рита. — А что насчет простых людей? Сейчас открой «Правду» — только и пишут, что про шпионов и троцкистов. — Рыба гниет с головы, — заявил отец строго. — Ты мыслишь в масштабах узкого круга людей, а если мыслить в масштабах страны — ты поймешь, что прослойка предателей не такая широкая, как тебе кажется. Он встал из-за стола и подошел к окну. Рита смотрела на его спину, тяжелые плечи, широкую шею с бритым затылком. — Мы живем в строгое время, Маргарита. — его голос доносился приглушенно, но он не оборачивался. — Интересы партии — на первом месте, и только потом — все остальное. Ты должна знать это так же четко, как то, что дважды два — четыре. Рита молчала. Отец продолжил: — Не нужно жалеть сволочей и предателей. Во время революции большевики уничтожили немало врагов советской власти. Ты не хуже меня понимаешь, что было бы, если бы мы в те годы начали проявлять жалость. Не было бы ни Советского Союза, ни победы социализма, ничего. Он повернулся и посмотрел на Риту. — Мы строим коммунизм. Да, это борьба. Да, это диктатура — иначе сейчас нельзя. Но это диктатура пролетариата, уясни это себе раз и навсегда! Мы правы не потому, что у нас власть, а потому что нас — большинство. Мы — это партия, мы — это народ. И в этом кроются все ответы на твои вопросы. Рита кивнула. Ее порывало спросить еще, но то, о чем она хотела бы спросить, было слишком страшно, даже ужасно. И она молча подошла к отцу и коснулась его руки. — Спасибо, папа. Я все поняла. Отец повертел в ладони опустевшую чашку и улыбнулся. — Кстати, — сказал он повеселевшим голосом. — В нашей семье, возможно, скоро случатся некоторые изменения. Я хотел бы поговорить об этом с тобой и Николаем. Рита сжала губы. Неужели отец собрался привести в дом женщину? Неужели он решился снова жениться? Но мама умерла всего несколько лет назад, как можно представить, что другая женщина войдет в их квартиру, начнет хозяйничать, трогать вещи, которых касалась мама? И снова отец легко прочитал все на ее лице. — Память о маме священна, — сказал он строго. — Я обещал, что никогда другая женщина не переступит порог этого дома. Так и будет. Клубок, в который свернулось Ритино сердце, разжался. — О чем тогда речь? — Спросила она. Отец покачал головой. — С тобой и Николаем, — повторил он. — Позже. Когда все будет известно точно. Рита поняла, что разговор на этом окончен. Она кивнула и вышла из отцовского кабинета. И сразу стало легче дышать, грудь освободилась от тисков, а пальцы перестали сжиматься. Она ушла в свою комнату, закрыла дверь и упала на тахту поверх покрывала. Отец сказал правильные вещи. Идет борьба, борьба с лишним, борьба с предателями. А где же ее, Ритино, место в этой борьбе? Завод, работа, общественные дела — это все хорошо, но это делает сейчас каждый советский гражданин. Ей хотелось большего. Хотелось быть в эти тяжелые годы вместе с партией, хотелось отдавать куда больше, чем она отдает сейчас. Может быть даже совершить подвиг. Почему нет? Вся история революционной борьбы — это история подвигов множества людей, почему же она, Маргарита Рагонян, не может стать одной из этого множества? Лилька вон на врача учится. Ее путь ясный и простой — закончит институт, поедет на периферию, будет спасать жизни. А она, Рита? Живет в Москве, в отдельной квартире, Агаша вкусно кормит — отцовский паек хорош как никогда. Работает — да, но все работают. Разве это жизнь? Разве к этому она себя готовила с детства? Дверь скрипнула, приоткрывшись, в щель просунулась Колина голова. — Доброе утро, сестренка, — сказал он и увидев, что Рита не спит, вошел целиком — пухлый, розовый ото сна, в пижаме, не бритый. — У тебя же выходной, зачем так рано встала? Рита похлопала рукой по покрывалу и Коля немедленно присел рядом. Под его весом тахта жалобно скрипнула. — Занялся бы ты физкультурой, Николаша, — ласково посоветовала Рита. — Скоро в дверь пролезать перестанешь. — А, брось! — Он засмеялся и обнял ее тяжелой рукой. — При моих умственных нагрузках добавлять еще и физическую — это пустое расточительство. В этом был весь Коля — никогда ни о чем серьезно, все только шуточками да прибауточками. Сколько отец с ним ни бился — ничего не помогало. Коля искренне считал, что он создан для легкой красивой жизни, и был готов отстаивать это убеждение до конца. Ни разговоры о том, как тяжело сейчас живет народ, ни отсылки к истории — ничто не могло его убедить. Его мир делился на тех, кому повезло и тех, кому нет. Себя он, конечно, относил к первой категории. — Агаша сказала — ты вчера работал допоздна? Коля патетично поднял руки. — Работал! Сестренка, да разве это работа? Велели написать стишки для нового номера газеты — про торжество советской власти в отдельно взятом колхозе. Сидел, кропал. А что делать? Жить же надо! Подобные задания, раздаваемые редактором газеты, Коля терпеть не мог. Он вообще ненавидел писать на заданную тему, ратовал за свободу творчества и мечтал, чтобы его все оставили в покое и позволили наконец написать книгу, которую он планировал написать еще с девятого класса. — Впрочем, я к тебе по другому вопросу, — добавил он. — Скажи, почему твоя подруга так давно не осчастливливает наш дом своим присутствием? Рита немедленно разозлилась. — Потому что моя подруга, в отличие от тебя, дни и ночи проводит в институте и на дежурствах в больнице, — резко сказала она. — У нее много других дел, кроме как тебя осчастливливать. Коля не смутился ни на секунду. — Все бежим, бежим, — задумчиво сказал он. — А жить-то и некогда. Рите вдруг пришла в голову мысль обсудить с братом то, что продолжало давить на нее изнутри. — Николаш, — начала она. — Как ты думаешь, что важнее: права отдельного человека или права общества в целом? Коля шутливо закрылся от нее руками. — Дорогая моя, ты опять хочешь заняться моим воспитанием? — спросил он патетически. — Ты же знаешь, что я тебе отвечу: общество, в котором ущемляются права отдельных людей — это общество эксплуататоров, и иначе его назвать нельзя. Ничего себе заявление. Как раз тянет на то, о чем отец говорил. — Ты что? Серьезно? — А почему нет? Ты же не побежишь сейчас докладывать обо мне куда следует? Сестренка, я прекрасно понимаю твои сомнения, но не забывай: если ты хочешь славословий в адрес партии и правительства, то это не ко мне. Я, конечно, шут, павиан и кто угодно, но я уверен: настоящий социализм возможен только там, где есть свобода. Без свободы это не социализм, а голая диктатура. Он слез с тахты и пересел в кресло. Принял позу мыслителя. — Конечно же, смешно рассуждать об этом, живя в отдельной квартире на улице Кирова под папенькиным крылом. Но! Поднял палец. — Но если мы говорим теоретически, и разговор между нами, я скажу так: отдельная личность — вот на чем строится любое общество. Безусловно, нужна законность, но что она из себя представляет? Некий свод правил, о котором договорилось общество. Иначе вернемся в первобытный строй. Однако, за пределами этой законности, или, если желаешь, в ее рамках, каждый человек должен обладать равными правами и свободами. Но это не история нашей страны, увы и ах. — Но ведь у нас и так равные права. — возразила Рита. — Революция свершилась, чтобы это могло стать реальностью. — Могло, — кивнул Коля, снова подняв палец. — Но! Не стало. — Он сморщился и покачал головой. — Посуди сама: равные права — для кого? Для рабочих и крестьянства? В каком-то смысле это верно: все имеют право трудиться, учиться и лечиться. Это безусловное достижение. Однако, рабочий имеет право сменить работу, хоть и с определенными трудностями, а колхозник? У него право одно: пахать на общество, зарабатывать трудодни и жить припеваючи. — Неправда, — возмутилась Рита. — Множество колхозников перебираются в города! — Перебираются те, у кого есть паспорта, — покачал головой Коля. — Либо те, кому уже терять нечего. Вот ты живешь всю жизнь в Москве, прописана в этой квартире, и не знаешь, какие круги ада проходят люди, переезжающие с места на место. Здесь выпишись, там пропишись. А колхозник? Паспорта у него нет, грамоте он скорее всего не обучен — куда ему? Привязан к колхозу на цепь, только и всего. — Он побарабанил пальцами по ручкам кресла, сморщил лоб. — И потом, сама система: работаешь, работаешь — государству отдай, налог отдай, большую часть отдай, а уж если что останется — то себе. Где в этом свобода? — Ну, знаешь ли… — Рита стукнула кулаком по кровати. — Ты рассуждаешь как… Как… Она боялась произнести это слово и продолжила. — По сравнению с царскими временами крестьяне стали жить лучше! Ты ругаешь трудодни, а вспомни, сколько получал крестьянин при помещике? Крохи! Хорошо жили только кулаки да подкулачники. А медицина? Бесплатная, заметь, доступная каждому. А образование? Коля поднял руки, сдаваясь. — Тихо, тихо, — добродушно посмеялся он. — Ты что, решила записать меня во враги советской власти? Не стоит, я не враг, и не планирую им становиться. Мы говорили о правах отдельного человека, а ты свернула опять на права общества. Обществу прав дали больше, это бесспорно. Рита вздохнула. Вот как с ним спорить? — Давай зайдем с другой стороны, — предложил Коля. — Закон о запрете абортов — одобряешь? — Одобряю, — быстро сказала Рита. — Я против убийств в любых их проявлениях. Коля захохотал. — Двойная мораль, сестренка, двойная мораль. Убивать нерожденного ребенка, который не нужен ни отцу ни матери — плохо, а расстреливать в политической борьбе — хорошо. Как так? — Очень просто, — возразила Рита. — Нерожденный ребенок ни в чем не виноват и распоряжаться его жизнью — безнравственно. А тот, кого расстреливают в политической борьбе — враг. Его наказывают, а не убивают просто потому, что он рискнул появиться. Она представила, что забеременела. Разве можно убить собственного ребенка? Разве можно представить, что его живое тельце будет кромсать скальпель хирурга? Хирурга-убийцы! Хорошо, что приняли этот закон: Лилиным рукам никогда не придется творить такой ужас. — Допустим, — согласился Коля, посмеиваясь. — Только не лишение ли это права матери на выбор? — Нет, не лишение, — сказала Рита. — Ты рассматриваешь аборт как некую процедуру, я рассматриваю его как убийство человека. Почему убивать уже рожденного ребенка — плохо, а убивать еще только зачатого — хорошо? — Сестренка, остынь! Я не говорю, что одно — плохо, а другое — хорошо. Я говорю о том, что это тоже ограничение свободы. Ладно, зайдем с еще одной стороны. Как ты относишься к статье за мужеложество? Рита удивилась. Это слово она слышала впервые. — За муже… что? — Мужеложество, — повторил Коля. — Говоря казенным языком, это половое сношение мужчины с мужчиной. Рита вспыхнула, залилась краской. Как может ее брат произносить такое вслух? Мужчины с мужчиной — это как? Это… — Не будем вдаваться в физиологические детали, — предложил Коля, видя, как смутилась Рита. — В нашем споре это не суть важно. Важнее другое: по закону РСФСР половой контакт взрослого разумного человека с другим взрослым разумным человеком — это преступление. Как это для тебя? Что в этом говорит о свободе? Риту затрясло. Она не знала, что ответить — Коля говорит об этом так легко, так просто. Но для нее все иначе. Она не привыкла сомневаться в законах страны, в законах партии. Если такой закон был принят — значит, все верно и правильно. А Коля продолжил: — Не то чтобы я выступал за права педерастов, — усмехнулся он. — Но это показатель, согласись. Горький писал: «Уничтожьте гомосексуализм — и фашизм исчезнет». А почему? Гомосексуализм развращает молодежь, — говорит он. Допустим. Значит, педерасты — продукт морального разложения буржуазии. Делать им там, мол, больше нечего — так за людей своего пола принялись. Но если обратиться к истории той же древней Греции, мы увидим, что никакого морального разложения среди эллинов не было и в помине. Напротив, гомосексуализм был частью культуры. Заметь, не всей культурой, а лишь частью! Он засмеялся пришедшей в голову мысли. — И потом, советская власть, оберегая институт семьи, забывает о необыкновенно важной детали: любовь невозможно загнать в рамки, даже в рамки законности. Они запретили половые контакты, но смогут ли они запретить любовь? Рита сжала ладонями покрывало. Она смотрела на Колю и видела его будто впервые. Откуда он всего этого набрался? Говорит уверенно — значит, думал об этом, и думал не раз. Но зачем? — Ты веришь в любовь между людьми одного пола? — спросила она. — Я верю в любовь как таковую, — признался Коля. — Уверен, что ее невозможно вызвать искусственно и невозможно искусственно задавить. И, скажу тебе по секрету, сестренка… Он наклонился к Рите и подмигнул. — Если бы у меня был выбор, я бы предпочел жить в стране, в которой каждый гражданин сам имеет право решать, куда ему ехать, с кем ему иметь половой контакт, и сохранять ли зачатого в случайной связи ребенка. Рита ахнула, вскочила. — Коля! — крикнула она, не сдержавшись. — Не смей больше никогда говорить таких вещей! Слышишь? Он засмеялся, тоже встал и похлопал себя руками по бокам. Бока затряслись — то ли от смеха, то ли от хлопанья. — Сестренка, — отсмеявшись, сказал он возмущенной Рите. — Ты, конечно, можешь идти и настучать на меня отцу или кому там полагается стучать на таких отщепенцев. Но имей в виду: возможность открыто выражать свою точку зрения — есть величайшая свобода, придуманная человечеством. Я сказал, ты слышала. Закончим на этом. Он ушел, закрыв за собой дверь, и оставив Риту растерянной и злой.***
— Ребята, бежим скорее, электричка сейчас уже тронется! Таня подняла голову от очередного письма и будто проснулась. Толик с Анжелой уже бежали по перрону, держась за руки. Макс спешил за ними, и только Машка задержалась: выхватила у Тани письмо, сунула его в конверт, рывком затянула ремни рюкзака и только после этого рванула к электричке. Они успели в последний момент: стоило Тане запрыгнуть в вагон, как двери закрылись. Она сбросила рюкзак прямо на заплеванный пол и попыталась отдышаться. — Зачитались, — сказала она, поймав укоризненный Анжелкин взгляд. Из вагона им уже махали остальные — они заняли удобные места, свалив рюкзаки между сиденьями. Таня с удовольствием плюхнулась на деревянную скамейку и посмотрела в окно. Электричка шла по Москве — летней Москве, радостной, цветущей. Ее охватил восторг: все-таки они едут! Несмотря на очевидную глупость затеи, несмотря на многомесячные планы и оговорки. Они едут! — Давайте уточним наш план, — предложил Толик и все хором застонали. Из них пятерых он был самым въедливым, самым занудным. Таня порой удивлялась — как Анжела его терпит? — Может, сначала хоть до Вязьмы доедем? — за всех ответил Макс. — На месте и сориентируемся. — Нет, так не пойдет, — Маша вдруг встала на сторону Толика. — Тем более, что по нашим предположениям Вязьма была позднее Смоленска. Она порылась в рюкзаке и достала карту. Все немедленно склонились над ней. — Смотрите. Мы предположили, что служила она в сто двадцать девятой стрелковой дивизии. 14 июля они попали в окружение вот здесь, шли ожесточенные бои, но части дивизии удалось прорваться. Судя по письмам, Л. Л. была среди тех, кто вышел — помните июльское письмо? Она вскользь упоминает об окружении, и о дальнейшей обороне Днепра. Они отступают, отступают, и с боями выходят в район Клемятино. И только в конце сентября написано последнее письмо — видимо, она знала, что кольцо сжимается и Вяземский котел ей уже не пережить. Таня стукнула пальцем по карте. — Мы не знаем, пережила она его или нет. То, что последнее письмо датируется концом сентября, еще ничего не значит. — Согласен, — заявил Макс. — Многие выходили из окружения в одиночку, кто-то уходил к партизанам. А с учетом того, что она все-таки врач, а не медсестра — у нее были все шансы спастись. — Тогда почему она больше не написала ни одного письма? — спросила Маша. — У партизан под Смоленском была связь с Москвой, почта так или иначе ходила. Почему же тогда? Все замолчали. Еще одна загадка, еще одна тайна старых писем, которую так хотелось постичь. Все они — бывшие студенты исторического факультета московского ВУЗа — хорошо понимали, что скорее всего тайна не будет разгадана, но они были молоды, смелы и готовы попробовать. В конце концов решили в Вязьме не задерживаться, а пересесть на другую электричку и сразу ехать в Смоленск. Если пройти тем же путем, как шла сто двадцать девятая стрелковая — возможно, найдутся следы загадочной Л. Л., целая пачка писем которой досталась Тане удивительно странным путем и на несколько лет захватила воображение пятерых друзей. Колеса электрички приятно постукивали. За окном мелькало Подмосковье — то зеленая зона, с деревьями и цветами, то — маленькие городки с невысокими домами. Таня дремала, прислонившись щекой к стеклу, и вспоминала, как они с Машкой впервые взяли в руки эти письма. Первым, которое они прочли, было письмо не от Л. Л., а к ней. Не солдатский треугольник, а обычное письмо, в обычном конверте — с индексом, адресом. А внутри — целая бездна чувств и эмоций. Дорогая моя Л.! Невыразимо странно ощущать себя так далеко от дома. Первый раз за много лет мы расстались так надолго и первый раз судьба разметала нас так далеко. Я думаю о тебе постоянно, не прекращая — думаю, когда хожу на занятия, думаю, когда начищаю зубы, думаю, когда ложусь спать и когда просыпаюсь. Жизнь чудесна, но все же не справедлива. Я бы так хотела, чтобы у нас было общее будущее, но приходится довольствоваться общим прошлым. Ты спрашивала, в каких условиях я здесь живу. Отвечаю: живем в палатках, по четыре человека на каждую. Пока осень — неплохо, а что будет зимой — не знаю, ведь общежития нет, и успеют ли его построить — неизвестно. Раз в неделю почтальон забирает и приносит письма. Каждый раз я бегу к нему, как оглашенная — он даже пугается, представляешь? И каждый раз получаю письмо от тебя, и отдаю ему весточку тебе. Расскажи мне о Москве! Помнишь нашу скамейку на Патриарших? Она все еще там? Зная тебя, скорее всего ты ни разу не ходила туда одна, но я прошу тебя, умоляю — сходи. Посиди одна, почитай мои письма. И напиши, обязательно напиши, потому что эти кусочки линованной бумаги с твоим почерком делают меня очень счастливой. Почему? Почему все именно так, Л.? Почему? Оставим. Когда-нибудь у тебя родится девочка, и ты назовешь ее Маргаритой. Помнишь, мы договорились? Я хочу, чтобы у нее были светлые как у тебя волосы и такие же добрые-добрые глаза. Обнимаю тебя, родная. Твоя Марго. В тот день Таня и Машка впервые поцеловались. Сначала долго сидели молча, держа на коленях развернутое письмо, а потом вдруг потянулись друг к другу одновременно, обнялись и встретились на секунду губами. Для каждой из них это было в первый раз. До сих пор Таня считала, что все, что она чувствует к Машке — это просто дружба, хорошая дружба, которая росла и крепла годами, и лишь прочитав это письмо она поняла, что это не так. Они тогда долго смотрели друг на друга, отпрянув. Таня искала в Машкином лице отвращение, но находила только нежность. Она гладила ее по светлым волосам, вглядывалась в глаза и удивлялась: как так вышло, что до сих пор она видела ее другой? Или вовсе не видела? С тех пор все стало иначе. Они вместе читали письма, сидя на одном диване и поджав под себя ноги. Иногда встречались ладонями, сжимали их и отпускали снова. Для всех вокруг все было по-старому: просто подруги, родные люди, почти сестры. Но они-то хорошо понимали, что это больше не так. — Удивительно, — говорила Машка, опуская голову на Танино плечо и дыша ей в шею. — Между ними же ничего не было, совершенно ничего. И при этом — такая любовь. Таня усмехалась грустно. — Конечно, не было, да и быть не могло. Представляешь те времена? Тогда все мечтали о светлом будущем и строили коммунизм. У них не было шанса, ни единого. И это поражало больше всего: зная, что шанса нет, зная, что их чувства никогда не смогут быть реализованы, они несмотря ни на что, несмотря ни на время, ни на расстояние, продолжали любить друг друга. В этом была какая-то магия — она сквозь рукописные строчки проникала в Танину душу, растекалась по ней, делала все вокруг неважным и глупым. Как будто с этими письмами в ее жизнь пришло наконец что-то настоящее. Что она видела до этого? Маму и папу, живших как кошка с собакой. Обычный детский сад, обычная школа. Мальчик Сережа, с которым они иногда гуляли вечером. Кошка Нюрка — бесстыжее существо, обожающее лежать на Таниных коленях. Машка — сначала одноклассница, потом и однокурсница. Единственное светлое пятно унылой жизни. Они все делали вместе — учились, делали уроки, гуляли, читали книжки, играли в бадминтон или настольный теннис. Летом ездили на пляж в Серебряный бор, зимой — в Яхрому, кататься на лыжах. Но Тане всегда было недостаточно. Когда Машка оставалась у нее ночевать, она иногда долго не могла заснуть — все смотрела и смотрела на ее лицо, и понять не могла: что? Чего ей не хватает? Почему в груди как будто дырка, через которую свищет ветер? И только прочитав письма — поняла. Эти чувства — Маргариты и ее собственные — как будто слились в единое целое, перемешались и от этого стали наконец яркими и ясными. Она смотрела на Машку, и видела Л. Л. Она смотрела в зеркало, и видела Марго. Понимала: им как будто выпал шанс, великий шанс закончить начатое тогда, сделать то, что никогда бы не получилось у двух девушек из тридцатых годов — стать счастливыми.
