Глупенький, уравнение двух Я

— Зря ждешь его, — Валерка с опухшей мордой отлеживался на диване в каминной, сегодня он решил просрать школу, и Ирина ему это позволила. Я недоуменно оторвался от своих расчетов по компьютеру, глянул мельком на часы. Было позднее утро, и Яшка, впрочем как и отлынивающий Валерка, должен быть на уроках. — Ты это о чем, помятая морда? — уточнил я у этого прохиндея. — О Яшке, или думаешь меня Володя смог бы уделать в хлам? Да он пылинки с меня сдувает... вернее сдувал, — прикусили свой болтливый язычок. Я встал из-за стола и придвинулся к валяющемуся наглецу. — Ты что натворил, колись, паршивец? — Ничего из ряда вон, просто вместо уроков сходил домой к Яшке и все про вас рассказал, — огрызнулся Валерка, а потом вообще окрысился: — Нехер было трепать про нас с Володькой! — Идиот! — Я замахнулся, а потом, сжав руки, брезгливо сплюнул, черт... что сделано, то сделано. Но какие теперь будут последствия? Меня тряхануло всего внутренне, и я, сузив глаза, навис над этой ебливой задницей. — Адрес Яшки говори, быстро, придурок! — Да можешь меня избить! — плюнули мне в лицо, а затем истерично заржали: — Меня и так Яшкин отчим вчера уделал и потом там точно нет никого, они орали, что увезут его после уроков в деревню к деду, хотя, если засели потом квасить, может еще и застанешь свою мелкую дырку для траха. Я снова замахнулся, но увидев, как Валерка сжался, не смог ударить. Мои физические побои все равно ничего не изменят, тем более уже случившееся. И потом, в конце концов наверняка бабушка или Ирина в курсе где дом Яшкиных родаков. Я начал надевать на себя куртку, не обращая внимания на этого придурка по жизни. — Что, помчишься спасать свою кривоногую принцессу, сэр сраный рыцарь? — заметили мне ехидно в спину. Я же, обернувшись, только брезгливо рыкнул в ответ: — Ни я, ни Яша тем более ни словом не обмолвились Ирине о твоих потрахушках с Володей! — Я оглядел недоверчивое бледное лицо Валерки и окончательно его добил: — Твоя мать вас видела в парке, когда вы целовались. И не зыркай ты так на меня, вряд ли ты вообще знаешь, что это такое угрызение совести! *** Да, бабушка Люба знала где живет мой маленький человечек, но я так до дома Яшки и не доехал. Меня вызвонили по сотовому на середине дороги, номер был странным и незнакомым мне. Мне еще подумалось, может Яшка, хотя, конечно, сотового у него не было, но мой номер он знал, я ему говорил и не раз. «Может звонит с чужого?» — пронеслась запоздало мысль, и я нажал на прием, поднеся к уху. Сначала были помехи, а потом поставленный мужской голос, официально представившись сотрудником милиции, уточнил, называя мое полное имя и фамилию — я ли это. Я с такого просто завис и, не думая, резко затормозил... хорошо улица была пустынной, где-то в частном секторе. Машину резко занесло на льду, и я перегородил всю дорогу, встав буквально поперек. «Неужели отчим Яшки дошел до милиции, и теперь меня разыскивают за педофилию с гомосексуальным уклоном? Ведь по факту Яша еще учится в школе!» Но деваться было некуда, я же сам виноват в том, что влез в отношения с юношей-школьником, посему, проглотив ком, подтвердил, что да, верно, это я. «Будь что будет», — подумалось мне тогда. Надеюсь, колония строгого режима мне за это не будет грозить? Честно говоря, в законах я не был силен никогда. И даже сначала не понял, что мне говорят этим чётко поставленным голосом, тупо соглашаясь со всем, а когда догнал, переспросил: — Куда подъехать? Мне указали километр окружной дороги, что вела в сторону Рыбинска, а потом сразу сбросили, не разводя сопли и не уточняя подъеду я все же туда или нет. *** Дорога была перекрыта в одно направление, мигала сигналками скорая, пожарная широкой боковиной закрывала весь обзор... чуть вдалеке виднелся мощный грузовик, перевозивший армированные трубы. Я подрулил к обочине, и ко мне тут же подбежал кто-то из мельтешащих людей, размахивая руками: «Проезжайте — проезжайте!». Но, выслушав мой невнятный ответ: «Мне сказали приехать сюда...» — неохотно пропустил, услышав мою фамилию. Я шел по грязному снежному крошеву, недоуменно разглядывая раскрывающуюся картину чужой трагедии и никак не мог понять, зачем я здесь... машины по встречке проезжали медленно, делая широкий полукруг по обочине, где снег с грязью превратились в настоящую топь. А потом я обогнул пожарную машину и уставился на два тела накрытые черным брезентом. Меня привлекло то, что было поменьше, ибо в тонкой небольшой ладони была зажата та самая пестрая фенечка... которую я подарил Яшке. Сердце пропустило удар, я окоченел и вмерз своими ногами посреди вдруг опустевшего и почерневшего навсегда для меня мира... Почему-то пропал звук. Я глянул на пасмурное небо, с которого все утро сыпалось снежное крошево, и вдруг удивился такому пустяку... снежная крупа обжигала, как-будто мне брызгали сверху настоящим кипятком. Не понимая ничего, я снова опустил свой взгляд на то, что теперь было уже мертвым... на то, что никогда не будет меня обнимать, дарить тепло, ластиться, доверительно улыбаться, задавать свои глупенькие бесконечные вопросы, дышать одним воздухом со мной. Тонкие пальчики, судорожно сжимавшие пестрые бисеринки этой чертовой фенечки... За что? Ко мне кто-то подходил, что-то спрашивал, но, видя, что я не отвечаю, проходил мимо. Я должен это сделать, это так легко и тяжело одновременно... но необходимо, несколько шагов по направлению к этой дьявольской фенечке «на удачу», а потом наклониться и заглянуть под брезент... всего ничего... и как трудно, невыносимо тоскливо и обжигающе одиноко на душе. Я уже сделал первый шаг, отправляясь в последний путь моей умирающей души, как меня поймали за рукав. — Вы Ярослав Владиславович? — но, видя мой нечитабельный пустой взгляд, уточнили: — Это вы мне ответили на звонок? — Звонок, — я в сквозь туман ваты начал вспоминать. — Ах да, звонок был. — Отлично, пройдемте, вам туда! И меня потащили силком уверенно и жестко в сторону, там где за пожарной и практически смятой полностью крышей жигулями виднелась скорая. Человек что-то говорил мне на ходу, но я не вникал, мне надо было вернуться к тому самому брезенту, а меня тащили зачем-то совершенно в не нужную сторону. — Ну вот, пришли, — окончил человек свой монолог, и я вздрогнув оттого, что плавное течение речи вдруг оборвалось. — Конечно, это настоящее чудо... Начал было снова следующий монолог оперативник, как я не поверил своим глазам. В распахнутой двери скорой сидел весь истерзанный, порезанный, помятый, но абсолютно живой Яшка, врач что-то колол ему в предплечье, одобрительно бурча. — Вы как родственник знали, что родители его избивали? — А? — Я перевел ошалелый взгляд на молодого мужчину. — М-да, я так и понял, что не знали... они его избили до полусмерти и связали, положив на заднее сидение, это его и спасло. Когда они на всей скорости въехали под трубы грузовика... бедный мальчик, хорошо хоть он не видел как это произошло, был в отключке после побоев. Так вы можете забрать Якова с собой, конечно мы обязаны его доставить в отделение травмы, но лучше будет, если с ним кто-то будет из родственников, это я вам как психолог говорю, он написал ваш номер и имя, указав, что вы его дядя. Так это правда, и вы его дядя? И сможете свозить его в Травмотделение Областной больницы на обследование? Я тупо покивал, а когда человек, буркнув: «Вот и замечательно!» — отошел, опустился на колени... прямо в эту чертову жижу, прямо в эту земную грязь и соль, в эту непроходимую слякоть. На рукава моей темной куртки стали опускаться по волшебству крупные снежинки, а не та мелкая сыпь, что донимала всех с утра, как будто кто-то добрый и ласковый именно надо мной развязал этот подарочный волшебный мешок с белоснежным конфетти. Яшка, увидев меня, попытался дернуться ко мне, но его остановил медик и, узрев, что я стою на коленях в дорожной слякоти, улыбнулся: — Да, это настоящее чудо, так мальчика заберете? Если да, распишитесь вот здесь и вот здесь. Обязательно свозите его сегодня же в травму, хотя по большей части ссадины и гематомы у него не от аварии, но все же надо сделать томограмму головы. Я еле поднялся с колен и, шатаясь, подошел к встревоженному Яше. Промокшие штанины вдруг резанули холодом и как-будто лопнула струна. Пустота отступила, и мой мир заполнился вновь звуками, причем так резко и больно вгрызаясь в мой издерганный мозг. Я стал слышать что говорят спешащие туда-сюда люди, чавканье колес, объезжающих место аварии машин... Мне даже показалось на мгновение, что я слышу, как падает тихо на мои рукава снег. — И да, мальчик временно не говорит — это просто шок, пройдет, ему нужно лишь успокоиться и отдохнуть, а лучше поспать. Я где-то поставил свою закорючку, ответил, не задумываясь, на какие-то вопросы, а потом просто раскрыл свои объятья и обнял трепетно прильнувшее ко мне маленькое теплое тельце. Яшка как обезьянка запрыгнул ко мне на руки, оплел своими конечностями. Врач улыбался нам, как даун. — Берегите его, давайте идите, еще столько дел! Из-за этой чертовой аварии пострадало сразу несколько машин... и несколько людей получили легкие травмы. И я только сейчас заметил несколько легковушек, что притулились за трубовозом с раскореженными мордами и боками. Когда я нес Яшку мимо брезента, он дернулся, хрипя, и я, проследив его безумный взгляд, прижал его еще сильнее к себе, унося подальше от трагедии, которая в последний момент сжалилась и не забрала его у меня. — Ты потом их увидишь... попрощаешься, — пообещал тихо я. — Фе-нечка... — еле прошептали его губы, — твоя фенечка... она сорвала с меня ее. «Ну вот и заговорил», — улыбнулся я про себя, говоря вслух: — Я тебе подарю другую, оставь эту фенечку своей матери... раз она так захотела забрать ее у тебя. *** После травматологического отделения, где Яшку вертели несколько часов, я привез своего мальчика сонным домой, практически не давая ему ходить по бренной земле. А когда подрулил к дому, то взял на руки и демонстративно занес как невесту в нашу усадьбу. Мне было уже глубоко насрать, как на нас посмотрят со стороны. Да и Яшка даже во сне, вызванным успокоительными препаратами, умудрялся пугливым клубочком все время жаться ко мне и периодически дрожать. Мне показалось, что Валерка как валялся на диване, так там и прозябал, откровенно бездельничая весь день. Вообще вся эта вывернутая наизнанку картина напоминала дежавю — как будто ничего не произошло, как будто Яшины родители и не погибли вовсе, а мой мальчик не избежал настоящим чудом этой беспощадной смерти. Валерка лениво оторвал свои подбитые глазки от книги и вальяжно спросил: — Ты его что, будешь теперь только на ручках носить? Я сжал челюсти от злости и уже готов был опрокинутся всей ненавистью на Валерку, как сзади показалась бледная, как маска смерти, тетя Ира: — Это правда, Яр? Я обернулся на звук ее голоса, и Ирина смогла рассмотреть плачевное состояние спящего Яшки. Она в ужасе зажала скривившийся рот: — Господи, бедный мальчик... с Яшей все в порядке? — Да, он спит, его обкололи успокоительными, а так только ушибы и сильнейший шок, — я прижал сильнее льнувшего даже в глубоком сне ко мне тонкого паренька и продолжил: — Ирин, я Яшу в постель отнесу, врачи сказали, что ему нужен покой. — Да, конечно, когда мне позвонили из морга... я не поверила, думала злая шутка. У Яшиных... — тетя замялась на секунду, но, видя что Яша никак не реагирует и глубоко дышит, зарывшись своей мордашкой на моей груди, сглотнув, продолжила: — В общем, у них тут никого нет, и я дала наш телефон еще несколько лет назад в школу Яше и на работу его маме, чтобы известили если что... никогда не думала, что пригодится. Я покивал, соглашаясь, и, развернувшись, понес свое потрепанное сокровище наверх в нашу спальню. Как меня остановил недоуменный голос Валерки: — И что там с моргом? Ирина, до сих пор находясь в шоке, уставилась на своего сына, а я со всей жестокостью добил: — Ты рассказал родителям Яши о нас. — И что с того, не всегда же чтоб было вам всем масляно! — до Валерки пока не доходило, что вообще случилось с семьей Якова, и какую трагическую роль он сыграл во всей этой истории. — Валера, прекрати, — попыталась остановить его мать. — Чего прекратить? Почему им можно, а мне с Володей нет? А? — Сын, замолчи! — рыкнула Ирина, как я ее остановил. — Нет уж, лучше пусть скажет все. Валерка подпрыгнул на диване и, истерично рассмеявшись, заполучив в лице нас нужную аудиторию, продолжил: — Да, я рассказал все отчиму этого утырка. Правда не рассчитал, и тот меня чуть не убил за "мерзкую клевету" на его милого пасынка. Кто ж знал, что он уже залил спиртным свои протокольные зенки с утра. И что ты со мной сделаешь? Убьешь меня? Я готов был опустить спящего Яшу с рук прямо на ступени и разделаться с подонком, как меня опередила Ирина. Пощечина была увесистой и громкой. — Заткнись и подумай, идиот! Из-за твоего эгоистичного поведения, скотина, Яков лишился родителей! Валерка сначала опешил, а потом, осознав, снова уперто огрызнулся: — И что? Они его избивали до полусмерти и морили голодом. Да Яшка мне обязан по гроб жизни за то, что я с него снял эту кабалу! Вторая увесистая пощечина матери опрокинула его на диван. — Какие бы они не были, но они были его родителями, ебливый засранец. И потом, Яша и сам мог погибнуть в этой автокатастрофе, по гроб жизни, ты об этом подумал? Но по испуганному, загнанному и вытянувшемуся лицу Валерки можно было сказать только одно — он просто защищался, сам же нападая, и не собирался ни о чем задумываться, только не сейчас. И, видно, чистосердечно рассчитывал своими младенческими мозгами, что таким образом отстаивает право на личную запретную любовь. Я оставил мать и сына внизу и все же решил Яшу унести наверх. За моей спиной слышался грозный голос Ирины, увесистые пощечины и Валеркины рыки на них. Сегодня Ирина сама решила преподнести своему засранцу должный урок. *** Вся эта тяжелая канитель с похоронами легла на плечи мне и Ирине. Мы, не сговариваясь, как могли отгородили Яшку от этого гнетущего ярма. Но как бы то не было, всем нам в эти дни скорби было не по себе: опустошённо и тяжело. Валерка на глаза мне не попадался, я даже подумал, что он опять сбег к моему дядьке. Пока в день похорон я не зацепил своим тяжелым взглядом бледным помятым призраком его зыркающее лицо то в сторону меня, то матери. Яшка же снова замолк, и мне уже стало казаться, что те слова про фенечку мне показались. Хоронили в открытых гробах, лица в морге собрали со слов моей тетки хорошо. Я же сам родителей Яши видел впервые, как говорится, в первый и последний раз. — Словно спят... — Ирина все время прижимала к своим покусанным губам черный кружевной платок. Светка периодически ее дергала за руку и спрашивала: «Ма, а когда они встанут-то?». Соседские бабушки восхищенно рассматривали богатое убранство гробов, словно дорогую одежду, явно каждая примеряя мысленно на себя, безостановочно шепча: «Богатые похороны, прости господи! А ведь жили всегда бедно, да все пропивали... хорошо, родственники помогли... сразу видно — зажиточные люди...». «Родственниками Яшиных родителей» были мы с Ириной, а еще бабушка Люба. Ибо других у Яшиной семьи просто не было, как и говорила моя тетка — пришлые они люди, без корней. Бабушка все что-то причитала, и когда я прислушался к ее плавному шепоту, то понял, это была тихая молитва. На кладбище народу пришло мало, можно было пересчитать по пальцам, и если бы не сердобольные бабки-соседки Яшиной семьи, то вообще все присутствующие ограничились только моими родственниками. Поп отчитал молитву, стоя между гробов, потом еще раз все простились. Яшка все делал автоматом, и мне просто казалось, что он тупо повторяет все мои жесты один в один. Постоял сначала перед одним гробом, потом перед другим. И эти словно срезанные цветы, упакованные в шикарные «подарочные коробки», опустили в голодную пасть свежевскопанных могил... горсти земли на прощание упали глухо... матерящиеся поддатые могилокопальщики свое дело сделали быстро. Мне показалось, что время сделало странный скачок, словно кто-то очень хорошо поработал безжалостными ножницами с моей памятью и восприятием действительности, составляя мозаику в моей голове: открытые гробы, украшенные цветами, и стоящая вокруг них небольшая горстка людей в траурных одеждах, а теперь закрытые, а вот их плавно опускают в землю, а теперь над ними высятся холмики из комьев промерзлой земли, на которые как раз и перекочевали «подарочные именинникам» цветы. — Побудь с ним. Пусть еще раз простится... — Ирина сжала мне руку и увела бесконечно распрашивающую о чем-то Светку вслед остальным. Яша смотрел в пустоту, и мне все казалось, что он не здесь, не со мной, а все еще в той машине, рядом с умирающими отцом и матерью. Я осторожно коснулся его тонкой холодной руки и тихо пообещал: — Яш, даю слово, я тебя никогда не оставлю. Наверное это его и вывело из странного многодневного ступора, из глаз брызнули долгожданные мною слезы потерь, и мой мальчик, прижавшись ко мне, уткнулся плачущим лицом в мою куртку. — Они умерли... их больше нет, и они никогда не любили меня... так почему мне так тоскливо и больно, Яр? Я обнял его своими руками, огораживая здесь и сейчас от всего бренного мира, на этом пятачке кладбища под плакучими березами между песчаными холмиками, уставленными срезанными медленно умирающими цветами, и ответил: — Потому что они твои родители... Потому что ты, несмотря ни на что... любил их. P.S. Прошло два года. Я практически доделал диссертацию и в принципе на следующий год выхожу на предзащиту. Валерка ушел всем назло в армию в Морфлот, служить на атомную подводную лодку, ни в какую не стал поступать сразу после окончания школы в институт. Несмотря на то, что с его-то мозгами и успеваемостью это было не проблема. Мне кажется, все же до него медленно, но верно стало доходить какую он сыграл трагическую роль в судьбе Яши. И хотя этот упертый засранец так вслух это и не признал, но решил наказать или искупить свою вину по-своему. Более того, после тех жутких похорон он ни разу, как я понял, не встречался с моим дядей Володей, а тот, что скрывать, приходил и не раз срался вдрызг с Ириной. Но Валера к нему так и не вышел. Я, не знаю, что будет между этими двумя, когда мой кузен вернется из армии, да и, честно, знать не хочу, так как это не моя жизнь и не моя судьба по большому счету. Арина родила мальчика причем, как подозревала наша ушлая тетя Ира, не от меня и не от официального супруга. Впрочем, они очень быстро развелись после грандиозного скандала. И сейчас моя хваткая Арина успешно в Англии допекала того самого богатенького негра, который ей на международном симпозиуме в Лондоне и заделал шоколадного цвета кудрявое, качающее права крикливое счастье. Яшка поступил к нам на филологический, как говорится — на факультет невест. И был пятым парнем со всего их потока. Все же, как я понял, он чистый гуманитарий. Хотя и дотянул по многим естественным наукам при окончании школы до твердых четверок. Мой любимый вытянулся, возмужал и даже похорошел. И что самое замечательное — все это время он позволил мне находиться рядом и наслаждаться каждым этапом его взросления, каждой совместной минуткой. Смазливый он у меня, хорошенький, этакий вихрастый немного наивный, редко улыбающийся, но все ж такой же славный, как и был, чертенок, умудряющийся дружить со всеми своими сокурсницами-девицами, хотя раньше избегал и сторонился любых женщин. И пусть даже он уже студент университета, взрослый молодой мужчина, но в сердечных делах все так же недальновиден и по-прежнему немного глупенький. — Ты ведь не устал от меня? Я ведь тебе еще не надоел? Его вечные вопросы ко мне. — Нет, как я могу устать от того, кого люблю всем сердцем? — постоянно поясняю ему я, ловя за тонкую с небольшой кривизной щиколотку и опрокидывая на кровать, пальцами играя на новокупленной самой яркой и волшебной фенечке, которую только сумел отыскать среди прочих на дешевом протокольном рынке. Конец