и замирают часы

Дом никогда не спит — это закон. кто-то вечно слоняется по коридорам, хрустит ботинками и колёсами, мажет мелком по стенам, пугает крыс и тараканов, сжимается от холода или разрастается пшеничными полями от жары. сон — это маленькая смерть, а Дом в силу массового характера культа олицетворения и своей дивной населённости — бессмертен. поэтому попытки ральфа прислушаться оказываются тщетными: да, наверняка большую часть обитателей сего странного и пугающего места — ночью интернат казался совершенно иным — предупредили о возможных казусах и неприятностях, из-за чего все продолжают сидеть по своим комнатам даже после отбоя (послушные дети, как же); и нет, за закрытыми дверями по-прежнему не затихает возня. падальщики. зрители в колизее. вряд ли они посмеют высунуть головы из песка, если всё пойдёт хорошо, — слишком велик риск, хотя подставляет задницу под удар тут как раз-таки (не)излюбленный воспитатель. выбранный в качестве то ли посмешища, то ли посредника. крысы не полезут: рыжий хоть и без тормозов совсем, но за спасённое око обычно отвечают тем же, и он это знает. в четвёртой: вернувшийся, точно иисус с небес, лорд, — поэтому, даже скрипя зубами, ребята постараются не вмешиваться. псы всё ещё не отошли от гибели помпея, пусть и с новым вожаком во главе стаи, — будут сидеть, прижав ушки к морде. а с третьей всё до банального просто. — ну же, — шепчет сгорбленная фигура, прилипшая к дивану на перекрёстке, и её голос звучит неожиданно звонко. — в случае чп птички подсобят. всё схвачено, — а слух режет слащавая фамильярность. не то чтобы ральфу совсем не нравилось — это даже оказалось неожиданно приятным, если учесть взаимоисключающие друг друга приверженность воспитателя хотя бы к минимальной субординации и желание вписаться в ряды «своих». но всё равно было как-то не по себе. под выжидающий аккомпанемент тяжёлого дыхания мужчина делает глоток из напёрстка и расслабленно потягивается на месте. сидение предательски скрипит в ответ на изменение положения усталого тела, и из кармана выглаженных брюк вываливается мятая пачка «лаки страйка». правильно говорят: долг платежом красен. чиркая зажигалкой напротив себя и принявшего предложение закурить воспитанника, р первый медленно погружается в какое-то непонятное, неизведанное, но близкое собственной природе состояние. горло по-прежнему обжигает горечь убийственного коктейля. ставшая невесомой рука опускается на спинку дивана, внутренней стороной локтевого сгиба касаясь согнутой спины сидящего рядом человека, и её хозяин, наслаждающийся чужим теплом и необычайной легкостью дыма, спрашивает: — «лунная дорога»? в ответ на сказанное силуэт звучно мотает головой, отнекиваясь. ральф не видит — не может видеть, потому что свет на этаже отключили почти час назад, — однако перед глазами всё равно появляется кривая улыбка птичьего папы с измазанными загадочным пойлом губами и воспалёнными дёснами. говорить о содержимом импровизированных бокалов ранее не было смысла: то ли потому, что о таком вообще не принято говорить, то ли в знак обоюдного доверия, выстраиваемого годами. р первый не «смирился со своей участью» — он сам её сконструировал и воздвиг (в силу обстоятельств, но так или иначе). поэтому вопрос о том, что же всё-таки находилось в напёрстках, строился на чистом интересе — никаких опасений за собственную шкуру (признаться, опасения присутствовали, но они относились к факторам, находящимся вне юрисдикции стервятника, а уверенности в том, что вожак сделал всё возможное, было хоть отбавляй). — ладно, — смеётся ральф. — и на этом спасибо. энергетика скрюченной фигуры скользит по нему, точно ржавый гвоздь по шиферу, и на покрытые невесомой сеточкой морщин веки опускается инородная тяжесть. конечно, воспитатель догадывался, чего это стоило ребёнку Дома, и, безусловно, глубоко ценил жертвы, на которые тот шёл во имя набирающего с каждым днём прочность союза и бессловесных обязательств. но ральф бы никогда не попросил о таком. потому что знал: желание воплотят в жизнь. ральф не просил, но стервятник владел невербальным языком — языком взглядов, жестов и снов, ореолом оплетающих своих носителей после пробуждения (очень часто — и многим позже), — а проклятое чувство долга предписывало, что правильно, а что — нет. и не было сил противиться. внутренняя часть изгиба локтя, касающаяся чужой спины, несильно горит, и нежное, не способное кого- или что-либо спалить пламя просачивается сквозь рубашку тусклым светом. быть может, не стоило вторгаться в личное пространство воспитанника (было дело: парень изгрыз его диван в бессмысленной попытке принятия утраты, — так что о каком личном пространстве вообще может идти речь?), но птичий папа начал фамильярничать первым. тем более что вожак третьей явно чувствовал себя более чем комфортно. — что ты чувствуешь? холодная, сухая ладонь невесомо пристаёт к колющей щеке, и кажется, что зрачки прижавшейся к мужчине фигуры светятся жёлтым в темноте и видят его насквозь. забавно. никакой Изнанкой по-прежнему и не пахнет — обычное состояние изменённого сознания (все по молодости баловались анашой, и ральф не был исключением). ну, троит немного. ну, мерещится всякое. только стервятник — в центре всего. главная деталь. парень и сам знает, что их обоих уже давно должно было накрыть, поэтому говорить об этом нет смысла. цель совершенно другая — и до неё далеко, поэтому воспитатель честно отвечает: — пока ничего. за стенами по-прежнему копошатся запертые в комнатах не по своей воле полуночники — слышны каждый взмах ресницами, каждый вдох, каждое слово. паутинки, разбросанные по углам Дома, вибрируют под сквозняком. и всякая частица вселенной держится за руки с другими частицами. — я проведу тебя вглубь, р первый, — пальцы скользят по его лицу, оставляя горящие полосы. — доверься мне, как однажды я доверился тебе. стервятник запускает ладонь в волосы воспитателя — тысячи мелких игл нераняще вонзаются в шею и кожу головы — и тихо шепчет: — это нельзя описать словами. оно просто есть. было всегда. некоторые вынашивают способность и ощущение в течение жизни, как плод в утробе души. кого-то накрывает. просто накрывает в одно мгновение. первый раз редко когда заканчивается чем-то хорошим, — седые волосинки будто подсвечиваются под его ладонями. — ты и без меня это знаешь. ты знаешь так много. так прими же свою судьбу, построенную моими руками, р первый. кто-то кашляет, лёжа на полу в крысином спальном мешке, и ральфу вдруг слышится едва различимый писк. что-то бьёт по глазам ненавязчивым светом — и их приходится обнажить, подставив навстречу пыльному коридору. и увидеть перед собой белёсый диск ледяной луны вместо знакомой вырвиглазной тьмы. жилка бьётся на шее, как пойманная в клетку птица, и кричит: иди. ральф осматривается по сторонам, только рядом — никого. ничего. бывает. можно разобраться. воспитатель делает шаг, и ветки с хрустом разламываются под неровной подошвой туфель, частично пытаясь спрятаться под изгибом, ведущим к небольшому каблучку. вот оно. то, что так манило его долгие годы, что тщательно скрывалось под матерными стихами на стенах и пряталось по углам, горделиво маня за собой. Та Сторона. Изнанка. Пограничная Страна. у этого места было много имён, и ни одно из них не обладало достаточной силой, мощью и достоверностью. не имеет значения, существует ли оно на самом деле или является лишь массовым сбоем в системе: раз пробравшись в подкорку, это ощущение никогда не забудется. невозможно разучиться ездить на велосипеде. невозможно забыть то, что так долго звало тебя. ральф подходит к озеру, рваная гладь которого искрит серебром под напором неспокойного ветра. мыши прячутся по своим норам, пищат и сопят. жабы гудят, точно водители, застрявшие в пробке. холод мурашками пробегает по голой спине, и он падает на колени. да. здесь и умереть не грех, думается мужчине. казалось бы: обычный лес (и плевать, что всё это взялось буквально из ниоткуда). но нет. нет. нет. он притягивает, он отталкивает, он поёт и дышит, он делает тебя частью симбиотической системы, не спрашивая согласия (только глупцы могут уйти в отказ). ты становишься его частью, пока он проникает в тебя. когда морщинистые ладони наполняются холодной влагой, что-то пролетает над водоёмом, издавая истошный вопль, из-за чего просыпается живность вокруг: в ответ разносятся птичьи выкрики и звериный скулёж. р первый вылакивает жидкость из лодочек рук, утоляя неистовую жажду и обменивая себя старого на воскрешённое существо, и зачерпывает вновь, и пьёт ещё и ещё, пока не чувствует, как каменеют ступни. мужчина оглядывается, осматривает себя в лунном свете: кожа светится, как вода в озере, и ничто мешает чувствовать себя по-другому живым — совершенно никакой одежды, — кроме грузных туфель. он ловко стягивает их, даже не развязывая, и бросает в пасть водоёма, точно языческий дар. и в ту же секунду гладь начинает пузыриться, а содержимое огромного сосуда, запрятанного в земле, — закипать. осознание, что хорошо было бы отправиться следом за обувью, приходит не сразу, но всё-таки появляется. и только ральф делает шаг навстречу неминуемой участи, мнимому сердцу Изнанки, бездне, как что-то впивается в его плечи. точно и остро. что-то взмывает вверх, хватая воспитателя когтистыми лапами, но он не сопротивляется: вместо боли по коже и позвоночнику расползается знакомый огонь, тёплый и бережный. крылья уносят недалеко — если постараться, можно вернуться к озеру, но оставшиеся крупицы рационализма в паре со страхом заблудиться делают своё дело. внутри бьётся знание: дело не в дороге обратно, дело в желании вернуться. но пока что всё это, важное до бесконечности пару минут назад, меркнет на фоне нежного пламени. пернатое существо вопит ещё раз и теперь, когда в ответ не звучит ничего, приземляется на разросшуюся поляну. внимание ральфа приковывается к пыхтящей кровоточащей туше, примявшей траву и похожей то ли на барана, то ли на козу. только из пасти, раскрытой в агонии и жадно хватающей воздух, торчат заострённые, явно не травоядные зубы. — воды. недостаточно, — прерывисто и звонко сообщает огромная птица (и то ли сама говорит по-человечьи, то ли мужчина вдруг понимает летучий диалект). острый клюв вонзается в плоть зверя, ещё живого, но уже не сопротивляющегося, и проделывает в мохнатой груди зияющую дыру. когда задетые внутренности вываливаются наружу, у ральфа снова пересыхает в горле. — серд-це. ешь. его. дышит. жертва по-прежнему дышит. как последняя часть человека внутри воспитателя. как его сюда занесло — магия, не иначе. а магия неподвластна людям. не была и никогда не будет. обнажённый, он по-прежнему светится, и только тяжесть в ногах — тяжесть в босых ногах, так и не исчезнувшая даже после нещадной жертвы любимых туфель, — отголоском напоминает мужчине, кто он такой. — серд-це. съешь. его. и. смо-жешь. вернуться. ральф рассеянно смотрит на свои ладони. и в висках кричит пресловутое: «доверься ему». доверься мне, как однажды я доверился тебе. из глубин чего-то, затонувшего и людского, выплывает то, что они так долго и упорно строили. спокойствие и уверенность. непоколебимость. вера друг другу, граничащая с верой в сверхъестественное. р первый падает на колени, и из усталых глаз вытекает искрящаяся озёрная вода. руки машинально выдирают пульсирующее сердце из груди невиданного зверя, и зубы впиваются в плоть. и только огромная чёрная птица поёт свою траурную песнь. воспитатель просыпается то ли от тяжести, то ли от тошноты на искусанном много лет назад стервятником диване. пламя больше не греет — греет тело, сопящее поверх собственной груди и вжимающее в обивку. худое, как щепка, но, зараза, тяжёлое. забавно. одежда — на месте, а вот туфлей днём с огнём не сыщешь. зато пробивающиеся сквозь оконные стёкла лучи солнца могут целовать ступни, терроризирующие спинку и без того страдальческой мебели. наверное, их приволокли в комнату к ральфу заранее отобранные посыльные — стервятнику с его хромой ногой не под силу дотащить через весь коридор взрослого мужика. «птички подсобят», да? выходит, вожак всё-таки не наврал. может, чтобы срастись с Лесом, недостаточно плыть по течению и выполнять все его прихоти? иначе он просто сожрёт тебя, как чужое сердце, — и это будет уже не симбиозом, а изощренным хищничеством. а может, здесь спрятана какая-то другая мораль. не исключено, что морали и вовсе нет, и пернатый изнаночный монстр действовал по наитию, потому что чутье важнее всего? кто знает. у ральфа ещё будет время на то, чтобы всё обдумать. но, пока стервятник трётся щекой о его грудь с самым светлым и беззащитным видом и согревает похлеще пухового одеяла, ему впервые за много лет не хочется думать о том, что скрывается за завесой тайн. и это тоже нельзя описать словами.