и замирают часы

Все — под одной крышей, под одним небом, под одними ласточками, улетающими на юг с приходом холодов, но всегда возвращающихся (или умирающих по дороге туда или обратно, но это секрет — куда же без случайных жертв? — тс-с-с). У Седого сводит лодыжки и ступни фантомно, будто кто-то с силой — резко и неожиданно — ставит хладнокровную подножку, и он падает, лёжа в собственной постели, холодными пальцами скользя по шершавому покрытию матраца, пропитанного виной, вином и боязливым потом. И ещё чёрт знает чем — только чёрт, ведь это относится к тому типу неизведанных секретов, о которых становится известно лишь на смертном одре в моменты перевода грехов в наказания и расчёта степени их тяжести. Бесконечность ударов кожаной плетью — за любовь, противоречащую устоям. Бесконечность, помноженная на бесконечность, — за предательство. Бесконечность, помноженная на бесконечность, помноженная на бесконечность, — за возврат в самое пекло неизбежных событий. Но всё адское войско, выстроившееся напротив и выжидающее свершения справедливости, меркнет на фоне гибели собственного Бога. Ещё одну бесконечность страданий за рациональное сотворение кумира, бармен. Аминь. Седой открывает глаза и видит потолок затонувшей в сумраке комнаты. Размалёванный — даже сюда добрались, чтоб им пусто было, — плывущий под прицелом несфокусированного взгляда и до одури исполосованный предсказаниями грядущего: толстые трещины вытекают из пыльных углов и расползаются по поверхности. Сердце умнейшего человека Дома сводит так же фантомно — там давно пенопласт и опилки, болеть нечему, нечему, нечему. Все, кто бежал за его советами на протяжении многих лет, даже слушать не станут совершенно дурацкое, очевидное пророчество. Такое далёкое, такое непостижимое будущее дышит сейчас в затылок, пробегая мурашками по плоти каждого из обитателей этого непростого места, и в кои-то веки кажется предельно ясным. Они знают, чем это закончится. Череп знает, чем это закончится. Седой знает, чем это закончится. Но какого-то хрена вновь оказывается втянутым в сезонную жатву забредивших сознаний и неведомых стечений обстоятельств. Шаман прислушивается — где-то за дверью, по давно истоптанным тропам, перемещается один из вожаков Серого Дома. Под гулкий шум чужих шагов трещины на потолке и стенах начинают обращаться острыми каменными резцами, привязанными конопляными верёвками к основаниям копий. В умирающем костре дотлевают еле тёплые угли. Кости несуществующих животных устилают землю. Охотник и защитник в одном лице, обожжённом солнцем, замирает напротив входа в чужое убежище и — не издаёт ни звука, уподобляясь окружающему пространству, отчаянно пытаясь слиться с ним и остаться незамеченным. Но рокот этой походки, этих вдохов и выдохов, этой крови, циркулирующей по венам, артериям, сосудам и капиллярам, просто нельзя спутать ни с чем другим. Седой знает: вожак не войдёт внутрь. Не теперь. Не сейчас — после всего, что случилось и чего можно было бы запросто избежать. И этого вроде как должно быть достаточно, только ноги сами тянут шамана на север, чтобы впустить ночного гостя внутрь своего крохотного мирка. Однако Изнанка исчезает так же быстро и внезапно, как и появляется. Шаман лежит на липком полу, фантомные ноги сводит от мизерных расстояний, разделяющих их с собственноручно сотворённым Божеством, сердце, сшитое из пенопласта, пытается вырваться из грудной клетки своего надзирателя и болезненно скулит. Конечно, они знают, чем всё это закончится. Но легче от этого почему-то не становится.