и замирают часы

У Македонского губы в крови, зубы в крови и руки в крови. «Хей, ангел, да ты сбрендил!» — сердито произнес бы Волк, пренебрежительно бросая взгляд на, по его мнению, сумасшедшего, и демонстративно скривился. Македонский попытался бы как можно быстрее спрятать взгляд под рядами белесых ресниц, неумело обнажая зубы, стараясь по-человечески улыбнуться, будучи заведомо убежденным в том, что ничего нормального из этой затеи не выйдет. Это «ангел» ударило бы по щекам больнее, чем лопасти водяной мельницы, чем тысячи молитв неисправимых грешников, чем его бывший хозяин, пахнущий дешевым портвейном. У Македонского слезы бегут по щекам: стекают ровными дорожками и падают, разбиваются о холодную кафельную плитку. Волк бы, вероятней всего, ударил его по лицу, заставил подняться с колен и потащил умываться. И он бы беспрекословно выполнил любое волково поручение, любое желание, любой каприз. И дело вовсе не услужливости Македонского и не склонности Волка к манипуляциям. Ведь если собаку приучишь, она начнет и тапки приносить, и газеты. Начнет и на команды — «Дай лапу», «Ко мне», «Фас!» — реагировать. Македонский заворожено смотрит на запотевшее зеркало, прикрывая от ужаса ладонью рот. Если бы здесь был Волк… А он здесь, черт побери. Здесь! Стоит за его спиной, коварно скалясь, показывая острые клыки. Македонский продолжает грызть себя, истекая кровью, пока его не находит Шакал и не зовет на помощь.