Подсмотри мои сны

Волнение Зангетсу старшего выдаёт обеспокоенный взгляд. Тот напряжённо наблюдает за тем, как сидящий около его шпиля Пустой, вперив совершенно стеклянный взгляд вдаль, нервно грызёт собственные чёрные ногти, словно взбесившийся шредер. — Эй, Пустой… — после долгой выдержанной паузы мужчина всё же его окликает в страхе, что тот может увлечься и к чертям сгрызть все свои пальцы. Пустой не отзывается. Зрачки расширены и недвижимы. Губы, будто кожуру семечки, выплёвывают очередной чёрный ноготь. — Пустой… Челюсти проворно обгрызают мизинец, пока во взгляде читается абсолютное отчаяние. И дух-квинси ответственно решает принять меры. Стелька чёрной туфли несильно пихает Пустого в затылок. — Господи Гиллиане! — эхом прокатывается по просторам пустынного внутреннего мира Куросаки, и Холлоу с паническим ужасом оглядывается на мужчину, полуприсевшего на своём флагштоке. — Так ведь и до инфаркта довести можно! — Твои размышления доведут тебя до инфаркта быстрее… — констатирует Зангетсу старший, волнительно рассматривая обескураженного, взъерошенного и перепуганного Пустого, у которого на бескровных губах остался маленький чёрный полумесяц ноготка. — Может, уже признаешься в том, что тебя так напугало? — Напугало? Пфф! — тут же перебивает его Пустой с заметной дрожью в голосе. — «Испуг» и «я» — несовместимые вещи, — пытаясь унять бешено колотящиеся руки, продолжает он. — Будто это я только что кричал на всю округу. — Это был эффект неожиданности! Это не в счёт! — взвинчивается Пустой так резко, что мужчина от столь мощной звуковой волны чуть ли не падает со своего шеста, явно пошатнувшись. — Хм… — загадочно хмыкает он, и белобрысый вдруг мгновенно замирает, пленённый задумчивым взглядом. — Судя по твоему поведению, могу предположить, что ты посетил регион сновидений. — Что-что я посетил? — смаргивает недоумение Пустой. — Двухэтажное здание недалеко от места вашего последнего с Ичиго сражения. — А, ну… есть такой грешок… погоди! Какой такой регион сновидений? Мужчина глубоко вздыхает перед тем, как водрузить на свои плечи полномочия лектора.

***

— Ну держись, Королёк… — сурово притопывая в известном направлении, шипит Пустой. — «Генерация сно-ов», «перенос образов из воображения в подсозна-ание»… Я тебе такую генерацию снов устрою, что мало не покажется… — говорит он. И неуверенно замирает у всё того же входа в двухэтажный чертог разума, где волен ожить всякий вымысел, порождённый подсознанием рыжего школьника. «Так, отлично! — Пустой украдкой бросает взгляд вдаль. — Время я подгадал практически идеально; судя по положению облаков на горизонте, сейчас предрассветный час. — Облизанный палец устремляется ввысь. — Ага, ветер юго-западный! Великолепно, ушлёпок в быстрой фазе сна, где наиболее вероятно, что ему что-то снится. Обломись, Король, но твои биоритмы всё говорят за тебя». Перекрёстки коридоров встречают его сумраком вновь, но в спешке бежать по ним Пустого теперь заставляет не азарт и любопытство, а жгучее желание мести. Прямо, направо, налево, чёрт, обратно, прямо, направо — и он уже около пресловутой двери, что всё так же зазывно полуоткрыта. Холлоу бешеным зверем врывается в комнату. Его подошвы с писком автомобильных шин тормозят о линолеум, и он застывает посреди помещения в позе заправского ковбоя, у которого в руке револьвер — такие же нелепо расставленные ноги, злобно сощуренные глазки и… и изображающий оружие выставленный указательный палец. — В этот раз всё будет иначе… — злобно шипит он. Кровать напротив, как и при прошлом его посещении, лишь грозно топорщит одеяло и отвечает ему протяжным томительным вздохом. Пустому требуется время, чтобы прийти в себя, успокоиться и подобраться. Уверенно натянув повыше хакама, он решительно кивает сам себе и начинает наступление. Пол скрипит, когда по нему воровски крадутся на цыпочках. Пустой пытливо вытягивает шею, всматриваясь в происходящее, будто бы боится увидеть то, из-за чего же белое одеяло так методично вздымается и опускается. — Ну кто бы сомневался… — с каким то плаксивым отчаянием констатирует он, и одиноко стоящая посреди тесной комнатушки кровать снова окатывает его слух приглушённым стоном. Он в небольшом недоумении от того, что Короля ночь в ночь тревожат одни и те же сны, с совершенно идентичным содержанием. Уже вторично его взгляд натыкается на то, что просто невероятно забыть (хоть Зангетсу и очень хочется стереть из своей памяти эту страшнейшую картину вместе со всякими воспоминаниями о том, что он находится в подчинении у столь эксцентричного хозяина). От того, что именно снится Куросаки, хочется провалиться сквозь землю, глубоко-глубоко под литосферу, прямо в Ад, найти там Люцифера и при помощи своей харизмы натравить его на этого рыжего обдолбыша. Пустой подходит ближе, сам не понимая, чего ему хочется больше: рассмотреть всё подробнее или опять сигануть прочь от этого рассадника безумия и больного подросткового воображения, спонсируемого дозами гормонов. Во-первых, ему очень непривычно видеть себя со стороны. И это не простое созерцание собственного отражения, нет. Если бы вдруг некто решил снять про него фильм и впихнуть самого Пустого в экран монитора, чтобы тот мог в полной мере почувствовать себя душой, отделившейся от тела, — вот, как это ощущается. В танцующем солнечном свете, в затхлой духоте перед Холлоу был он сам. Но совершенно не такой, каким сам Пустой привык себя считать. Во-вторых, какого чёрта здесь делает Ичиго? Пустой мотает головой, перефразируя вопрос: какого чёрта Ичиго делает с ним? — Король, мать твою, ты что опять творишь? — практически в мольбе воет он, пока Куросаки, подминая под себя его выуженный из подсознания образ, находится невыносимо близко. — Что за хрень ты там у себя в мозгах генерируешь? А в-третьих… — Да, блин, что за адова чертовщина здесь происходит?! — подытоживает Холлоу, пока в мыслях вновь оживает воспоминание о пустынной ящерке фринозоме, в которую он вот-вот превратится от созерцания этого бреда и забрызгает здесь всех к чертям своими кровавыми слезами. Хочется задушить Короля за то, что он так нагло и собственнически позволяет себя с ним вести. Точнее, поправляется Пустой, не совсем с ним, а с его образом, который так явственно сейчас выгибается под жилистым телом и так реально, до дрожи по-настоящему стонет. От феромонов, которыми полны сон и комната, начинает кружиться голова. Пустой безвольно оседает на пол. Кровать то и дело прогибается с мерным скрипом железной сетки, и от каждого такого движения, от каждого подобного звука пружина нервов всё натягивается и натягивается, готовая в любой момент соскочить с фиксатора и в прах раздолбать все мозги. Одеяло, под которым наверняка невыносимо жарко, скрывает под плотной тканью то, от чего у Пустого холодеет в груди и… и сладко тянет в низу живота. Пустой, глупо вылупив глаза, молча упирает взгляд на то, как Ичиго жарко целует его шею, скользит губами по ключицам и вылизывает вздрагивающий бугорок кадыка. Наверное, будь Холлоу сейчас участником этого сумасшедшего сна, эти прикосновения языка и горячих губ почувствовались бы очень щекотливо и ярко. Наверное, ему бы даже понравилось. Не напрасно же лежащее на кровати его отражение сейчас так блаженно зажмуривается, растягивает губы в мечтательной полуулыбке и, откинув голову, подставляется, тянется ближе, прижимается крепче. Пустого передёргивает от осознания, какие именно мысли закрались в его голову. — Ладно, нужно просто узнать, чем это может кончиться… — решает он оставить напоследок свершение мести и подпирает щёку ладонью, будто скучающий на паре студент. Ичиго втягивает его в долгий, тягучий, как мёд, поцелуй, и на шее напрягшегося Пустого становится видно каждую прожилку. Под влажные звуки поцелуя и торопливые вздохи, что наполняют комнату, раздаётся размеренное постукивание пальцев — Холлоу отбивает обгрызенными ноготками ритм метронома в ожидании дальнейшей фабулы. От понимания того, что все его крики и вопли останутся неуслышанными, ибо он для сонных грёз был так же значителен, как и кричащий пингвин для бухгалтера, у Холлоу сосёт под ложечкой. Видимо, реальность и подсознание разделяет определённый барьер, который не позволяет ему испортить всю ичигову малину. Ичиго целует его страстно и долго, как нельзя целовать того, кто грозился стать причиной твоей смерти. Одеяло не скрывает полностью, обнажив для наблюдения то, как Пустой жадно обхватывает руками его шею, как он жмётся и глухо стонет во влажные приоткрытые губы. Ичиго сейчас целует не того Пустого, какой есть на самом деле. Сам Пустой абсолютно в этом уверен, потому что знает наверняка: ему не престало так чувственно изгибать брови и жадно раскрывать свои губы, впуская в рот напористый горячий язык. Он ведь вечно алчущая крови сторона сознания, так какого чёрта ему сейчас приходится смотреть на собственные щёки, залитые нежной розовинкой румянца, и вздёрнутый покрасневший нос? Но внезапно эта интерпретация Пустого из далёкой параллельной вселенной вскрикивает так желанно и сладенько, что у настоящего Холлоу вместо мыслей образуется необъятная чёрная дыра, засосавшая сама себя. Ичиго склоняется к наслаждённо покривившемуся личику и легко ведёт кончиком носа по покрасневшей щеке. — Зангетсу… — столь интимно и горячо шепчет он, что даже у истинного Пустого на спине мурашки танцуют диско. — Мне так приятно… Ты такой тесный и горячий… там… — Какой я?! — недоумённо выглядывает Холлоу из-за ладони. И понимает. — Ты какого хрена вытворяешь, Король?! — тут же подскакивает он на добрых полметра и грозно нависает над Куросаки, пока тот со всей нежностью, на какую способен, ласкает блаженно мычащую копию его самого. — А ну быстро высунь, сволочь! Иначе, обещаю, захвачу тело и собственноручно кастрирую тебя пилочкой для ногтей! Но его игнорируют, а точнее, вообще, напрочь не замечают. — Мне хорошо, Король… — мило улыбается Пустой-из-сновидения. — Ты такой большой… — Кто бы сомневался, он ведь практически моя копия… — заявляет Пустой-из-внутреннего-мира, махая рукой. Ичиго глухо урчит и вновь с пылом целует своё альтер эго. Его губы очерчивают подбородок и спускаются ниже… а потом ещё ниже, и вдруг с аппетитом вбирают в себя взбухшую горошинку соска. Пустой прекрасно знает о мелодичности своего голоса. А точнее, о её отсутствии. Его голос, как ломающаяся ржавая жесть, и он совершенно не подходит для того, чтобы так вкрадчиво и трогательно постанывать. Ичиго снится полнейшая ерунда, думает Холлоу. Мало этого, что у того искалеченное мировосприятие, у него ещё и совершенно неправильное видение наглядных вещей. Как можно было разглядеть в убийственной кровожадной натуре эту покладистость и эту тошнотворную нежность? А главное, зачем? Что Куросаки в нём, безумном Пустом, нашёл, и зачем он сейчас отдаёт всего себя тому, что так и просится под название «занятие любовью»? Но эти мысли не мешают Зангетсу украдкой вздрогнуть, когда Ичиго произносит кроткое: — Я начну?.. — Нет! — схватившись за голову, орёт он, стоящий около кровати. — Да… — жарко выдыхает он, лежащий под влажным телом Ичиго. Оба тела, покрытые блеском испарины, размякшие и разгорячённые, начинают неторопливые движения под аккомпанемент тяжёлых надломленных вздохов. — Господи, Ичиго, ради бога, остановись! — вымаливает Пустой, когда Ичиго широкими размашистыми толчками начинает выбивать воздух из его лёгких, распластанного под ним. — Ичиго, прошу, продолжай… — страстно царапая плечи, шепчет на ушко эта малообъяснимая проекция всех аномалий и парадоксов. — Хватит, Ичиго! — Король… ещё!.. — Стой-стой-стой, Король, погоди! А ну хватит, кому говорю! — Больше… Король, хочу больше… — сквозь томительные стоны скулит иннер-Пустой, пока оригинал матерится на все лады, с душой проклиная неких рыжих озабоченных извращенцев. Свет тягучим жидким мылом стекает с оконной рамы на пол, пока спёртую тишину комнаты тревожат сладостные стоны, кроватный скрип и нецензурная брань. Очевидно, у Ичиго явный недостаток сексуальной жизни. Иначе его не тревожили бы подобные сны, от которых даже у Зангетсу заходится сердце и пустеет в голове. Король берёт его в таких позах, что хочется закрыть ладонями глаза (и неотрывно наблюдать за всем этим сквозь щелочку между пальцами), берёт глубоко и страстно, с такой ласковой чуткостью, что хоть камеру тащи и потом продавай снятый ролик за баснословные деньги. Эта феерия длится довольно продолжительный отрезок времени… Но. — Не хочешь быть сверху?.. — вдруг с елейной нежностью интересуется Ичиго, и Пустой, что сейчас с мученическим видом простирал руки к поднебесью, пытливо оборачивается. — Хе-хе-хе, ну хоть что-то стоящее есть в этом аду… — в предвкушении бормочет он и поудобнее усаживается на полу. — Вот теперь-то я на тебе и отыграюсь… Он с желанием наблюдает за тем, как в своём сне Ичиго откидывается на подушки и… и с улыбкой усаживает его себе на бёдра в весьма однозначной позе. Одеяло сползает на пол, обнажив иную реальность, где Пустой, в экстазе запрокидывая голову и гортанно вскрикивая, со страстью седлает бёдра своего юного хозяина. Раздаётся смачный хлопок. Настоящий Холлоу, сидящий около кровати, ударяет себя рукой по лбу с силой, величина которой может сравниться лишь с недоумением от столь позорного фиаско. — Почему слово «сверху» ты воспринимаешь именно в таком контексте, идиот?.. — чуть ли не рыдает он, уткнув нос в свои пальцы. «Старику бы твои грёзы показать, — почему-то думает Зангетсу, когда бешеный ритм секса неистово раскачивает хлипкие ножки кровати. — Хотя нет, о чём это я?! Я же со стыда в меноса деградирую и сожру собственный меч!» Неизвестно, сколько бы ещё продолжались эти страстные скачки, но вдруг его уши улавливают пару коротких, но довольно содержательных фраз. — Я… я скоро всё… — слетают слова с дрожащих губ Ичиго, который, не собираясь сбавлять сумасшедшего темпа, властно сдавливает ладонями талию остервенело раскачивающегося на нём Пустого. — Да, Король… и я тоже… — выдаёт тот, легко наклонившись к Ичиго для жадного и сбивчивого поцелуя. — Что значит «всё»? Вы там обалдели?! — раздаётся скрипящий злобный голос с пола. — Так, неправильный я, быстро слезай с этого извращенца! Эй, Король, ты чего так покривился?.. Что?... Нет! Нет-нет-нет, только не внутрь, ах ты ж гад! Пустому не очень-то хочется верить в то, что сейчас происходит. Ему вообще не хочется своим глазам верить. Просто когда Куросаки в своём пошлом подростковом сне страстно заваливает его самого на простыни и, улыбаясь, нависает сверху, становится немножечко страшно. Зангетсу смотрит на своё изнеможённое, липкое от пота тело и понимает, что пора уже с этим заканчивать. — И сейчас, в этот кульминационный момент!.. — голосом футбольного диктора суфлирует он, разминая предплечье, пока Ичиго вот-вот поставит жирную точку в окончании этой страстной и жаркой фантасмагории. — Ты, временный шинигами Куросаки Ичиго… — он делает выпад. — Огребаешь! Ещё немного, и его кулак встретится со скулой Куросаки, который сейчас сладко и томно жмурится. Мгновение растягивается, как нагретая резина, и острые костяшки вот-вот с размаху заедут кое-кому в раскрасневшееся довольное лицо. Но. Пустой даже не почувствовал прикосновения. Просто когда его рука в грубом ударе должна была выбить Ичиго челюсть, произошло нечто. Всё жаркое действо, происходившее на разворошенной кровати, в один миг испарилось аморфным туманом, и Зангетсу даже не успел ничего понять. Сон прервался, и вместе с ним исчезли и стоны, и вздохи, и ошибочно податливая проекция его самого с совершенным отсутствием характера. Пустой от яростного рывка повалился на кровать, на то место, где недавно пылко имели его лично — прямо около заспанного Ичиго в забавной жёлтой пижаме. Да, старик говорил ему об этом. Да, его несколько раз чётко предупреждали и сердито просили не вмешиваться, иначе будут плачевные последствия. И да, конечно же, он вмешался. Пустой вспоминает об этих словах («Ни в коем случае не становись участником сновидения!» с подтекстом «Вторгнешься — прихлопну к чёртовой матери, утырок!») только сейчас. Сейчас, когда явно ничего не понимающий и непроснувшийся Куросаки сонно трёт ресницы около него. — Ммм… — Пустой сглатывает, смотря на этот казус в пижаме. Внизу, на штанах, явственный бугор и небольшое мокрое пятно на жёлтой ткани. — Иди сюда… Видимо, где-то в финском лесу в муках дохнут все птеродактили, и ушастые совы мигрируют вспять. Ичиго неуклюже перекатывается на бок и собственнически обнимает рядом лежащего Зангетсу за плечи. Глаза Пустого плавно расширяются до невообразимых размеров. Он неистово силится понять, что именно происходит в данный момент. «К-король-мать-твою-ты-что-творишь?» — очень хочется ему закричать. Но он не может, ведь его рот занят чужими губами. Ичиго припечатывается к его рту жадно и с пьяной сонливостью, жирный поцелуй щекочет рецепторы касанием губ, влажных и тёплых. Кадык Пустого нервно дёргается. Тот от неожиданного шока даже забывает о своём преимуществе в силе и явном намерении выпутаться из сковывающих объятий. Куросаки нагло закидывает голень на бедро Зангетсу и просовывает свой язык поглубже в его рот. И это действует на Пустого, как ушат холодной воды. — Да приди ты уже в себя, больной придурок! — с душой орёт он, грубо отлепляя от себя Ичиго, у которого всё ещё охмелённо полуприкрыты веки. — А? — без всякой искорки интеллекта во взгляде тянет тот. — Ты… — и тут его помятое лицо постепенно начинает кривить паническое, ужасающее, душераздирающее понимание. — Ты настоящий?! Пустой, хмурясь, поправляет ворот косоде, что нагло стянули с его плеча чужие алчные руки. — Собственной персоной, кем же мне ещё быть… — бурчит он. Куросаки бледнеет под стать ему, и Пустой уже начинает беспокоиться, что тот грохнется в обморок. — Но… но как так? — потерянно озираясь, лепечет Ичиго. — Ведь это место из моего сна… — Ага, оно самое… — Тогда как ты тут очутился, чёрт тебя подери?! Пустой пожимает плечами. — В твоём внутреннем мире есть регион сновидений… — почему-то со странным малопонятным спокойствием объясняет он. Лицо Ичиго становится ещё мрачнее, чем обычно. — Ты всё видел, да? Значит, ты знаешь о моих снах? Зангетсу уже с фальшивой улыбочкой собирается сказать: «Да, и сейчас хорошенько начищу твою рыжую мордочку!», но юноша внезапно становится на колени и молитвенно склонят перед ним голову. — Прости меня! — с отчаянием кричит он. — Я… я не знаю, как бороться со своей любовью! Эти сны от меня не зависят! Прости, я… я ничего не могу с этим поделать… Пустой смотрит на вздрагивающую согнутую спину Ичиго, будто тот ещё чуточку — и заплачет, и ему такой Король сейчас кажется до невозможности жалким. Настолько жалким, что его даже бить не хочется. — Какой ещё любовью?.. — запоздало интересуется он, вылупив глаза. Ичиго медленно поднимает голову и смотрит донельзя виноватым взглядом. Молча, с безнадёгой. И Зангетсу словно прошибает током. — Король, ты что? Того?.. — не задумываясь над правильностью формулировки, выдаёт он. — Да, — отвечает Ичиго незамедлительно и уверенно. — Я — того. — Но… но… — в растерянности бормочет Пустой. — Погоди! Давай-ка будем рассуждать трезво. У тебя, идиота, был богатый выбор. С одной стороны, — он указывает ладонями вправо. — Груди Орихиме. А с другой, — ладони кочуют влево. — Попка Рукии. И что ты выбрал? — Тебя, — скупо отвечает Куросаки. Комната вздрагивает от сокрушительного хлопка, когда Пустой снова ударяет себя ладонью по лбу, ещё не отошедшему от покраснения с прошлого раза. — Да как ты умудрился это сделать, Король? Мы ведь виделись всего-то несколько раз! — Мне хватило и этого… — жарко признаётся Ичиго и придвигается ближе. — Зангетсу… — шепчет он, и Пустой вздрагивает от этого шёпота, как молнией пронзённый. — Мне хватило мига, чтобы это понять, и мне потребовалась вечность, чтобы себе в этом признаться. Я на самом деле очень тебя люблю… — П-почему?.. — в остолбенении бормочет он, чувствуя, как чужая тёплая ладонь нежно оглаживает его щёку. — Ты красивый… — Я твоя точная копия… — постно чеканя слова. Ичиго горько усмехается и качает головой, прикрыв веки. — Наверное, тебе этого не понять, но я твоей красоте не гожусь и в подмётки, — тихим интимным шёпотом говорит Куросаки, убрав с жестов всякую фальшь. — Твоя грация… — рука несмело тянется к лицу. — Цвет твоей кожи… — пальцы с боязливой аккуратностью оглаживаю скулу. — Твои волосы, белые-белые, как иней… — путаются в торчащих прядках волос. — У тебя совсем нет шрамов, как у меня на груди… А твои глаза. Твои глаза просто лишают всех мыслей, они необычные… они, правда, очень красивые… — теряясь в словах и совершенно ни о чём не думая, говорит Ичиго эти фразы. Когда тепло ладони перестаёт обжигать кожу щеки, Пустой всё же позволяет себе начать дышать. — Но это абсолютно бессмысленно… — заключает он и думает, что всё это совершенно комично: и сидящий на кровати около него Ичиго в пижаме, и это дурацкое признание, и сон, чепуховейший из всех снов, и этот внутренний мир, и вообще вся его жизнь — всё-всё-всё до жути нелепо и срочно требует смены декораций. — Бессмысленно, безрассудно, безумно! — с пылом соглашается Куросаки. — Но это так… это правда. Я чувствую это всегда… И Ичиго рассказывает, когда это — всегда. Рассказывает о том, что чувствует это, когда смотрит в его глаза. Говорит, что боится в этих глазах утонуть безвозвратно, поэтому избегает, не навещает, сторонится. Говорит, что чувствует это, слыша двойственный насмешливый голос у себя в голове. Сражаясь с кем-то и ощущая кожей тепло его терпкой реацу. Дыша и зная, что внутренний мир его не пустует. Говорит, что чувствует это, когда чёрная Гетсуга рассекает небо. Когда маска покрывает лицо, и глазные белки наливаются чернотой. Когда смотрит в зеркало и пытается воссоздать знакомые черты. И, говорит, лишь когда спит, он может позволить себе почувствовать это по-настоящему ярко, стать немножечко ближе, хотя бы косвенно, хотя бы в мечтах, и быть истинно счастливым. — Прости, но это никак не лечится… — заканчивает он, грустно опустив глаза. — И я боюсь смерти от твоей руки лишь по той причине, что никогда не смогу увидеть тебя снова… Пустой сглатывает распирающий горло ком и явственно ощущает, как жар печёт его щёки. — Но я готов на что угодно, если ты однажды разрешишь мне быть хоть чуточку ближе… Рука неуверенно чешет белый затылок. — Никто не сможет с тобой сравниться, ты, возможно, самое сильное и независимое существо, какое я когда-либо встречал за всю свою жизнь… — Король… — Ты мне нравишься настолько сильно, что я просто не знаю, как себя с тобой вести… — Э-э-э, Ичиго… — И каждый раз, когда ты называешь меня королём, я чувствую, что это совсем неправильно, потому что кто здесь и пленён, так это я… — Всё сказал? Ичиго неуверенно замолкает, еле опомнившийся от своей пьяной тирады. — Ты не будешь против, если мы сейчас проведём один эксперимент? — Зангетсу всеми фибрами своей души чувствует, как здравый смысл постепенно уплывает от него на лодке отчаяния, ехидно помахав вослед платочком, сшитым из рациональности и объективных мыслей. Конечности будто наливаются тяжестью расплавленного свинца, а сердце вот-вот проломит грудь своим бешеным стуком. Но, прокашлявшись, он всё же продолжает: — На законных правах правообладателя, я требую, чтобы ты разбирался со мной лично, а не мучил проекцию меня из своего больного подсознания… — авторитетно заявляет Пустой, пока всё в душе переворачивается с ног на голову, и неистово беснуется разум. — Я понял, — коротко и ёмко отвечает Ичиго перед тем, как закрыть глаза и почувствовать на своих губах животную страсть поцелуя.