Зеркало смарагдовой звезды

Тяжелые тучи, которую неделю висящие над Верхними Вышенками, разродились к вечеру чахлым дождем. Легкая морось напитала влагой воздух, бревенчатые стены старых, но все еще крепких домов, и сухую землю под ногами, которая явно вознамерилась превратиться к утру в жадно чавкающую кашу. Воды пролилось на землю совсем немного, но за несколько часов отсырело все, что только могло, а дорога и вовсе стала непроходимой, словно неделю лило как из ведра. А к утру начал падать снег. Белые пушинки игриво кружились в воздухе и таяли, не достигнув красноватой земли. Только отчего-то не торопились детишки выбежать во двор, чтобы порадоваться снежку, которому вздумалось выпасть посреди лета. Не галдели хозяйки у колодца, сетуя на нежданные заморозки. Не скрипели отворяемые для вальяжных коров ворота, не хлопали крыльями копошащиеся в глубоких лужах гуси, не перекликались по дворам кочеты… Во всех домах нынче были плотно закрыты ставни, а над дверьми висели косматые венки из горной верены – приторно пахнущей травы, что извечно украшала дома, где недавно кто-то представился. По бабкиным поверьям, запах верены отгонял горных духов и шептунов с перевала, и хоть с прошлой зимы в Верхних Вышенках никто не умирал, перепуганные жители не знали, какие еще обереги смастерить от того зла, что вызрело в Седых горах. Пришедшие оттуда тучи были первыми предвестниками Последних Времен – об этом в страхе думал каждый в городке: низкие, набрякшие ядовитой влагой, они недвижно стояли над Вышенками третью неделю кряду, и только изредка по ним пробегали зеленые всполохи, пугая и без того встревоженных людей. Странные облака висели только над городом. Над горизонтом с западной стороны виднелась широкая полоса чистого летнего неба, которая манила своей привычной для взора синевой. Глядя на нее, жители Вышенок продолжали верить, что все еще обойдется, и нечаянная беда, заглянувшая в их городок, минует их дома. Седовласый Марек опасливо выглянул из-за приоткрытой ставни, брезгливо ткнул пальцем в забившийся между завитушек резного наличника снежок и придирчиво рассмотрел прозрачные капли, замершие на крупном ногте. Снег как снег. Тает от тепла, не пахнет ничем дурным, кожу не жжет. Авось обойдется все? Снегопады у подножья Седых гор редкостью не были. Зимой, случалось, за ночь до четвертого венца пороши наметет, и ничего, не помер никто. Летом на памяти Марека такой напасти прежде не бывало, но все когда-то бывает в первый раз. А девки-то разохались да напридумывали небылиц. Сидят взаперти в своих комнатах и от скуки истории разные сочиняют. Ладно, дочери - глупышки малолетние - и жена, которая кроме Вышенок ничего в своей жизни не видела, а Мареку не с руки байкам страшным верить. Он жизнь долгую прожил, много где побывал и много чего повидал. И не такие чудеса в мире случаются, как снег среди жаркого лета да тучи, не желающие с места сдвинуться. Местные, почитай, ничего кроме гор своих и не видели. Им шептуны и скальницы почти как родные: каждый, кто в горы собрался, непременно крынку молочка с собой возьмет, чтобы шептунов ночью от себя отвадить, а для скальниц - ленточку яркую или нитку грошовых бус. Любой следопыт знает: Седые горы людей не жалуют. Место заговоренное или нечисть мелкая озорничает – неясно, но не раз случалось, что знакомые тропки уводили охотников с безопасного пути, а приметные места исчезали, стоило глянуть в другую сторону. А если скальной деве подарок путника по сердцу придется, глядишь, не станет чужака кругами водить. Так и жили в Вышенках со своим укладом: себя берегли и не считали зазорным горный народец задобрить. В иных местах расскажи кому про духов, что с эхом играясь, сбивают путников с пути и к себе под землю заманивают – на смех поднимут. А как чужаки в Вышенках объявились, так все тут же наперебой о Последних Временах заголосили. Если и Марек начнет волосы на себе рвать и грехи, за всю жизнь накопленные, замаливать – жди беды. Простой народ чуть что на старосту смотрит: пока Марек спокоен и с достоинством перед своей гостьей держится – народ лишний раз волноваться не будет. Капля на руке мужчины насмешливо мигнула ядовито-зеленым цветом и опять притворилась обычной. Марек остервенело тер руку подвернувшейся тряпицей и проклинал все на свете. Как же хорошо и мирно жилось в Верхних Вышенках всего месячишко назад! По весне из горных заимок приезжали в городок звероловы. Привозили для скупщиков мехов выделанные шкуры и пушистую пряжу, которую пряли их жены, выпивали в кабаке годовой запас пива и рассказывали всем охочим до жутковатых баек истории про горный народец. Осенью в Вышенки наведывались подмастерья из лекарской гильдии. Они скупали собранные местными травниками наделенные целебными свойствами растения и делились новостями, привезенными из больших городов. Приезд торговцев дважды в год был самым ярким событием для всех без исключения жителей городка – все остальное время жизнь в Вышенках текла размеренно и вальяжно, без напрасных треволнений и суетности. Вплоть до недавнего времени. Почитай, с месяц назад в Верхние Вышенки пришла армия. Народ вывалил на улицу, стоял, разинув рты, и дивился, глядя на такое чудо. В их городишке каждый чужак еще с неделю обсуждался, после того как за ним ворота закрывались, а тут целая армия! Быстро, но без лишней суеты солдаты разбили лагерь за городскими стенами и устроились на ночевку. Чуть ли не все жители Вышенок сочли своим долгом наведаться к Мареку и выспросить того о происходящем. А староста и сам никак не мог сообразить, что же происходит. Его опыта хватало, чтобы понять: в горы пришли отнюдь не зеленые новички, а опытные наемники. Да и армией Марек не стал бы называть те три-четыре сотни солдат, что обустраивали сейчас лагерь на виду у всех Вышенок. Но что они забыли в этих горах? Воевать тут только с барсами да скальными козлами можно, а больше, почитай, никого нет. Не шептунов же разгонять они собираются? Этих ни за что не найдешь, если сами того не захотят. А иного здесь искать нечего, даже металлов полезных отродясь в этих местах не находили. Всего-то и есть, что старая дорога через горы, но та, без должного пригляда, давно превратилась в петляющую меж отвалов тропку. А дальше Расколотого камня и она вовсе исчезала под завалами принесенных лавинами камней. Пока горожане наперебой спорили о том, какие дела привели в их края солдат, Марек с тоской прикидывал, во что обойдутся Верхним Вышенкам такие гости. Замечательный луг под покос уже вытоптали, а теперь того и гляди нагрянут в город за продовольствием. Будут размахивать какой-нибудь грамотой с большой королевской печатью и требовать, требовать, требовать… А скотину сейчас рано забивать, зимние запасы давно кончились, до урожая еще далеко. Зато поля с пшеницей совсем рядом – не ровён час потопчет солдатня. Лошадей будут требовать и из молодых парней наверняка кого-нибудь заберут. А Верхние Вышенки - одно название, что город, на деле просто большая деревня, в которой лишнего мешка с пшеном отродясь не водилось. Все так и случилось, разве что печать на грамоте оказалась не с королевским клинком и щитом, а с оплетенной змеей книгой. От таких гостей таиться было себе дороже, и Марек кивал на каждое слово остановившихся у него в доме офицеров и даже не помышлял об обмане. Единственное сокровище, которое он позволил себе утаить – это две старших дочери, которых сообразительная Рута заперла в дровяном сарае на два дня. Девчушки у Марека хоть и не были особыми прелестницами, но рисковать староста не стал и только поздней ночью позволял жене отнести затворницам еду. К превеликому облегчению всех жителей Вышенок, солдаты надолго в их краях задерживаться не стали и, споро свернув лагерь, ушли в сторону старой дороги. У Марека перестало колоть сердце, и вернулся запропавший было аппетит. Смутная тревога, поселившаяся в Вышенках, ушла в горы вместе со странными воинами, но староста никак не мог перестать думать об этом случае. А ведь за еду и корм для лошадей ему даже заплатили. Не столько, сколько можно было бы выручить на ярмарке, но все же. Что за опасность появилась в Седых горах, раз потребовалось столько солдат? А то, что под боком у них свила гнездо беда, Марек не сомневался: слишком уж напряженные лица были у остановившихся у него офицеров. Те даже хмельного не пили, заперлись в обеденной комнате и о чем-то своем говорили всю ночь напролет. Воины ушли к перевалу, а через неделю с гор спустились колдовские тучи. Повисли над городом как приклеенные и три недели к ряду не двигались с места. А теперь что хочешь, то и думай – разворошили солдаты в горах осиное гнездо какое-то или, наоборот, заразу какую извели. Вестей с перевала не приходило, а смельчаков, готовых отправиться на поиски запропавших солдат, что-то не нашлось. Марек аккуратно притворил ставню и, не удержавшись, оторвал от косматого венка веточку верены. Сказки все это, конечно, но если под одежду на всякий случай один цветочек припрятать, никому вреда не случится. Позади что-то тоненько звякнуло, и староста, застигнутый за столь неподобающим его статусу занятием, поспешно оглянулся. На пороге стояла его старшенькая дочь Иренка, которую со спокойной душой родители выпустили из ее неказистого убежища, как только последний солдат скрылся за ближайшим пригорком. Девушка стояла в дверях с подносом, плотно заставленным тарелочками, блюдечками и вазочками со всевозможной едой, и дрожала. Да так сильно, что посуда ходила ходуном и вот-вот грозила попадать на пол. Марек торопливо отобрал у перепуганной до смерти дочери поднос и усадил девушку на стул. Только сейчас он заметил, во что та была одета. Темное, с глухим воротом платье принадлежало когда-то теще Марека и провело, видимо, добрый десяток лет на дне сундука. Теперь же многострадальное одеяние было впопыхах перешито для Иренки, которая выросла заметно стройнее и выше своей бабки. Даже староста, который мало что смыслил в женских нарядах, видел, сколь нелепо его дочь выглядит в этом старье. И это Иренка, которая, неизвестно где набравшись такого безобразия, вечно шила себе столь разудалые платья, что мать хваталась за настойку сердечной травы, а отец ругался и требовал выкинуть это непотребство или хотя бы забрать бесстыжий вырез плотным кружевом! И вот теперь любимица Марека добровольно надела на себя бесформенную хламиду и скрыла свои тяжелые косы под украшенным рюшами чепцом, который не иначе как дожидался своего часа в том же сундуке, что и бабкино платье. - Золотце мое, - зачастил не на шутку перепуганный Марек, - что стряслось? Кто обидел тебя, Иренка? Скажи скорее, не гнети душу старику. - Бусы… бусы мои лазуритовые, - спотыкаясь на каждом слове, путано объясняла девушка. – Те, что вы мне на прошлые именины подарили… Я их надела, а она говорит: дай-ка, красавица, я поближе рассмотрю. Бусинки вертела и все нахваливала, а сама то и дело рукой проведет да погладит… Не пойду я к ней более, не пойду! Прерывистый голос Иренки сорвался и перешел в судорожные рыдания. Кто бы мог подумать, что бойкую и говорливую девицу кто-то умудрится запугать до полусмерти всего за несколько дней? Марек прижал к себе всхлипывающую дочь и немного рассеянно принялся поглаживать ее по голове. Все горожане неведомых туч боятся, а у него беда под боком приютилась, его еду ест и дочерей пугает. Вместе с офицерами на постой к Мареку встала девица из благородных: лицо породистое и злое, как у куницы, староста на нее тогда даже лишний раз не глянул. Решил - любовница чья или жена молодая, что за какой-то надобностью увязалась за своим мужчиной в поход. От таких лучше держаться подальше – капризами и придирками со свету сживут. Ей бы дома сидеть да на служанок своих покрикивать, а ее в Вышенки потянуло. А здесь ни ванн латунных, ни садов для прогулок отродясь не было. Мужчины уехали в горы, а их спутница осталась у Марека дожидаться неизвестно чего. Для того, чтобы догадаться, что за редкая птица посетила его дом, старосте понадобился всего один день. Знал бы заранее - подпалил бы дом и в горы ушел с всею семьей, да чего уж теперь локти кусать. Когда гостья пожелала, чтобы ей прислуживали исключительно дочери Марека, он по наивности ничего не заподозрил, а теперь вот как сложилось… - Ты иди-иди, Иренка, я сам все отнесу. Девушка перестала всхлипывать, встрепенулась и чуть ли не бегом бросилась к двери, но на пороге замялась и виновато глянула на отца. - А как же вы, папочка? - Да что она мне сделает? – легкомысленно отмахнулся Марек. – А ты кыш отсюда! Взяла манеру под ногами крутиться! Иренка счастливо блеснула глазами и была такова, а староста опустился на стул и с ненавистью посмотрел на полный еды поднос. Помнится, бабка его сказывала, что ведьме надо на подол незаметно плюнуть, когда та отвернется, чтобы сглазу не было. Марек и рад бы хоть в лицо ненавистное харкнуть, если бы ноги не дрожали и горло не ссыхалось от одного взгляда на его гостью. И ведь не делает ничего дурного, а как глянет – жить не хочется. Староста с кряхтением поднялся, прихватил тяжелый поднос и засеменил к лестнице. Приезжая сударыня соизволила занять весь верхний этаж дома старосты и помыкала хозяевами, как ее душеньке было угодно. Но лучше уж поторопиться и придумать какую-нибудь историю, объясняющую отсутствие Иренки, чем малодушно тянуть время: если еда на подносе остынет, кто знает, что ожидает нерасторопного Марека? В комнатах наверху было натоплено как в бане. Летом никто во всех Вышенках зазря дров не переводил, и привычному к свежему горному воздуху Мареку дышалось с трудом. Хоть бы оконце отворить, проветрить, а то совсем невмоготу заходить. Женщина сидела у переносной жаровни и куталась в тяжелое, даже на вид теплое покрывало. Однако платье на ней, как неприязненно заметил Марек, своим глубоким вырезом посрамило бы все Иренкины наряды. Выпирающие ключицы и маленькая грудь, на предвзятый взгляд старосты, привлекли бы только оголодавшую псину. Ни покатых плечей, ни пышных бедер – кожа да кости, и никакой женской красы. - Где же твоя дочь, староста? Решил спрятать от меня эту корову? Тоже мне сокровище, в любой захудалой деревеньке таких каждая вторая. Марек молча проглотил оскорбление и постарался одновременно поклониться и поставить проклятый поднос на стол. Таким дурными бабам лучше вовсе не перечить – только в раж входят. - Приболела моя кровиночка, животом мается. Хотела к вам с самого утра бежать, да я не позволил. Как бы госпоже урону не стало от ее болезни прискорбной. - А другая чего ж? – насмешливо спросила гостья. – Никак ноги отнялись? - Так болезни они такие… прилипчивые, - совсем запутался в оправданиях Марек. - Одна заболела девчонка, а следом и вторая. А если госпожа захворает от дочек моих бедовых? Как мне тогда в глаза вам посмотреть? - В глаза ты мне и так не смотришь, - фыркнула женщина. Староста бледнел и потел под колючим взглядом карих глаз, а его собеседница, измаявшаяся от скуки, не собиралась щадить старика. – Чтобы сегодня же вечером твои болезненные дочки изволили появиться здесь. Будут мне помогать пасьянс раскладывать, все равно на большее не годны. И чтоб я не слышала больше твоего трусливого лепета про мнимые болезни. И что это вообще такое? Жалобно тренькнула тарелочка, и Марек, втайне радуясь, что легко отделался, зачастил: - Рагу из кроля с овощами. Моя Рута сама готовила. А жена у меня знатная мастерица по части стряпни. Сливочки свежие, хлебушек нежнейший и пирожок из ранних яблочек. А еще… - Кроля? – брезгливо переспросила гостья. – Это те обтянутые жилами и плешивой шкурой животины, которые бегают по местным полям? Надеюсь, твой кроль хотя бы не своей смертью умер, а то я бы не удивилась. Марек что-то бормотал, вознося достоинства почившего кроля, но его никто не слушал. Женщина вдруг вся напряглась и даже откинула свое покрывало, словно бы собиралась встать. На ее лице мелькнуло жадное нетерпение, почти сразу сменившееся разочарованием с примесью легкого раздражения. Все шло наперекосяк и в ближайшие дни явно не собиралось выправляться. Ждать более не имело смысла. - Иди ворота отвори, кое-кто приехал. Марек прервался на полуслове – он-то ничего не слышал, но быстро сообразив, что его хотя бы на время отпустит из своих лап эта паучиха, поспешил вниз. Уже спускаясь по лестнице, староста услышал приглушенное лошадиное ржание, а следом за ним - уверенный стук в ворота. Мареку лишь оставалось молиться, что новый гость привезет добрые вести, которых так не хватало его дому, да и всем Верхним Вышенкам.