Черный кот

Если бы Глеб не писал, то давно кого-нибудь бы убил: себя или другого человека, где-то на границе сознания обнаружив в своих руках окровавленный железный прут. Любовь и ненависть, сцепленные воедино, не могли мирно ужиться в его душе, делая из младшего Самойлова то нарочито отстранённого холодного принца, то хрупкую рыдающую принцессу, стоило ему остаться одному дома. Эмоциональные качели не только расшатывали психику, но и заставляли страдать всех вокруг — впрочем, к непростому характеру творческого человека все привыкали довольно быстро: природное обаяние Глеба сглаживало острые углы. Вадим был весь словно железный прут (то самое карающее орудие и символ потерянного контроля): несгибаемый и холодный, в то время как Глеб ощущал себя натянутой струной: вот-вот произойдёт нечто, что порвёт её, наконец-то позволив почувствовать себя свободным... Но ничего не происходило. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Сначала из-за всех этих "что было бы, если..." не хотелось жить. Потом стало просто больно: с раной в груди существовать оказалось вполне посильно, если не забывать вовремя принимать "обезболивающее". Можно было даже творить: рождённые в муках строки, полные символов и иносказаний, отгадывались поклонниками иначе, и Глеб был вполне этим доволен — вот только Вадик тоже не замечал никакого подтекста. Тот практически перестал писать сам, зато волна его критики могла свалить с ног кого угодно. Глеб сносил мужественно самые обидные удары, сжимая зубы и исподлобья глядя на брата, капля за каплей взращивая свою ненависть. Этот отвратительный и уродливый цветок был для него милее, чем отголоски первой подростковой любви: он не причинял страданий и давал силы двигаться дальше — злые силы, и Глеб в очередной раз хмуро сводил брови на переносице, кидаясь в атаку в борьбе за свои тексты. Самойловы громко и почти картинно ссорились, но бурного примирения за этим не следовало. Действие было лишено кульминации, будущее — обещаний, а жизнь — смысла, и только Агата связывала мельтешащие суетой дни воедино, не давая заблудиться в календаре. Пытаясь хоть как-то отгородиться от толп фанатов, журналистов и многолюдной Москвы, Глеб все чаще закрывался дома, чтобы немного замедлиться, а Вадим, напротив, старался находиться всегда в гуще событий, гонял по ночным улицам со скоростью под двести и не пропускал ни одной тусовки. — С какой это стати я должен включать в альбом эту подростковую чушь? Нам уже не по пятнадцать, алло, Глеб! — Что значит "ты"? Так это теперь твоя группа?! А я так тут, мимо пробегал? И могу завалить рот, правильно я тебя понял? — Ага, можешь этим заткнуть. Глеб увернулся от микрофона, схватил наушники (очень дорогие наушники) и запустил через стол, но скрученный провод не дал им улететь далеко. — Ребят, я не мешаю? — поинтересовался скучающий в стороне Андрей, уже пятнадцать минут наблюдающий за разворачивающейся драмой. — А ты вообще предатель, всегда на его стороне, — надулся Глеб и, заглянув в свою пустую чашку, взял со стола кубик сахара и закинул в рот. — Тебе что, Вадик за это доплачивает? — Всё, я поехал, мне этот цирк не нужен. Зовите, когда крыша течь перестанет. И Андрей действительно ушел, оставив Самойловых одних в студии, однако, намереваясь позвонить через полчасика, чтобы убедиться, что братья не перегрызли друг другу глотки. Плотину, ничем больше не сдерживаемую, окончательно прорвало. — Как меня задолбала эта Агата, ты и твои загоны! — сжавший губы Глеб не отличался импульсивностью брата, который сразу же все крушил, но находился где-то на грани и только ждал искры. — Если дохерна умный, то и работай один! А я свалю, ты ведь этого ждёшь? — Ну наконец-то ты это сказал, наконец до тебя дошло! Вот и вали, не велика потеря. Это даже было уже почти не больно: перепалки вошли в привычку, и ссоры затевались лишь ради ссор. Выяснения отношений не имели смысла, потому что не двигали дело с мертвой точки: невозможным оказалось и разойтись, и остаться вместе. Но какими же уродливыми могут стать закопанные в землю, сгнившие там нежные чувства! Глеб, когда-то сгорающий от любви и дрожавший от брошенного в его сторону ласкового взгляда, теперь пылал ненавистью и трясся от плохо сдерживаемой ярости. А Вадим, прекрасно видя, какое действие производят его слова, не спешил сбавлять обороты. Лениво закурив, он откинулся на спинку кресла. — Придурок, зачем патлы обрезал? Какой же ты нахрен готический принц? — издевательский тон сочился насмешливым ядом. — Девки на них велись. Однако. Из всех сотен высказанных претензий эта оказалась наиболее экзотичной, и от неё за версту тянуло личным — какой-то скрытой обидой, лишённой всякой логики. Вадик не имел права на подобное. Это ему, Глебу, больно, это его протест и его горе. — Девки? — с видом опытного искусителя он провёл по своей нижней губе подушечкой большого пальца; замер, чуть склонив голову на бок, а затем вдруг широко и гаденько улыбнулся. — А ты? Попал. Вадик побледнел, привстал с кресла, сжимая кулаки, вот-вот готовый кинуться в атаку. Сигарета выпала из пальцев, тлея теперь на столешнице. — Я не одна из твоих... — он задыхался, не в силах подобрать слова, такой обычно красноречивый. — Шлюх? — часто заморгав, подсказал Глеб ангельским голосом. — Ты не шлюха, хочешь сказать? Да нууу? И даже ни разу не мечтал о моем члене? "Ну давай, давай, есть у тебя внутри хоть что-то?" — он с замиранием и восторгом наблюдал за тем, как брат подбирается ближе, двигаясь словно большой паук. Как он впивается в лицо своим тёмным взглядом, по-прежнему бессловесный. — Да ладно, чо напрягся? Перепихнулись бы разок по-быстренькому, я бы даже не был против. Только никаких слюнявых поцелуев, лады? Или у тебя вообще не стоит? Ну, ни на кого. Ты поделись, я всё пойму. Братик же. Выпад вперед, бросок — и Вадим оказался сверху, больно вдавливая в бедро колено, но не предпринимая никакой попытки ударить. Правая рука было взметнулась вверх, и Глеб ожидал, что её пальцы вот-вот сомкнутся на шее — но снова ничего не происходило. Для него, глупого и нелепого младшего брата, не нашлось даже удара. Струна рвалась настолько мучительно долго, что внутренний крик уже оглушал, заставляя терять последнюю связь с реальностью, уводя куда-то в мир фантазий, где один в итоге убивает другого, кровь льётся рекой, а зрители рукоплещут, ещё не понимая, что всё по-настоящему. Глеб схватил со стола нож, которым пару десятков минут назад отрезал кусочки от красного яблока, а теперь намеревался разрезать глотку, пачкая красным же руки. Он не родился таким, нет-нет, его заставили, вели к этому мучительно долго. Его вынуждали. Только когда лезвие оказалось у горла, Вадим вдохнул — как вдыхают изголодавшиеся по воздуху, шумно и судорожно, а затем бледные губы беззвучно шепнули: "Глеб". Тот в ответ надавил сильнее, сжал зубы и произнёс едва ли разборчиво (если за это время его брат, конечно, тоже не научился читать по губам): — Трахни меня, иначе я тебя убью. Красное тонкой струйкой сбежало по лезвию, когда Вадим подался ближе ("Нет-нет, господа полицейские, это не я, он убил себя сам"), сжимая пальцы на подлокотнике кресла и глядя с пугающей жадной мольбой — никогда он не был таким, никогда ни о чем не просил и не показывал уязвимость. — Давай, — сглотнул комок в горле и перешёл на отчаянный шепот: — Давай, убей меня, мне всё равно жизнь осточертела, я смерти ищу, а её всё нет, не хочет она меня, и я уже ничего не хочу, только чтобы это всё закончилось, мне пиздец, совсем пиздец, не могу больше так, хочу сдохнуть, так что давай, помоги мне, если хоть немного любишь, я же сам не могу, а ты... Глеб оттолкнул его от себя так резко, что Вадик не успел сориентироваться и повалился на спину на пол, где так и остался лежать, дыша тяжело и загнанно, будто они только что марафон вместе бегали или занимались страстным безудержным сексом. — Хочешь, чтобы всё закончилось? — усмехнулся Глеб, каким-то особенно пугающим — выверенным — движением вытирая лезвие ножа о край своей черной кофты. — Хорошо. Давай завязывать. Запишем что у нас там осталось и разойдемся. А там можешь хоть с крыши прыгать, хоть в петлю лезть. Но без меня. И... — он поднялся с кресла, засунул руки в карманы и прежде чем уйти, бросил на брата разочарованный взгляд. — Мне жаль, что всё так заканчивается. Но дышать стало свободнее. Никаких больше черных котов, вадиков, агат. Он больше не неудачник. У него будет свой успешный проект и люди, которые его ценят. Тяжесть всего мира будто бы рухнула с плеч. *** Какое-то время Вадик ходил в бадлоне. Не потому что скрывал тоненькую красную полоску, а из-за разоблаченной вдруг собственной уязвимости. Он вверил свою жизнь в руки Глеба, а тот её не взял. Потому что не очень-то и надо — это Вадик понял уже давно, в тот глебов День Рождения много лет назад; в то самое утро, когда попробовал подойти поближе, забравшись в кровать к брату со своей неуклюжей лаской, заливаясь румянцем и ужасно сомневаясь в себе. — Тоже мне принцесса, — пробубнил Вадим, не выпуская изо рта сигарету, вырубая экран телефона с очередным «Приходи». Глеб привык быть младшим, за него приходилось всё решать и вытаскивать из ямы самокопаний, но переступить черту мог только он сам — выразить наконец то, чего хотелось, словами, а не в пьяном бреду шарить руками по телу подвернувшегося так кстати брата. Вадик, умевший сам решать всё лишь через действия, ожидал от Глеба хоть каких-то слов, но тот только бегал от себя, срывался в алкогольную бездну и вместо необходимых как воздух признаний дарил лишь потрясающие эмоциональные качели. Распустить группу и всё закончить казалось единственным возможным решением, но и здесь всё пошло не так: наговорить всякого на эмоциях силы находились, а обсудить всё в спокойной обстановке и поставить точку, как поступили бы взрослые люди — нет, поэтому и до эпилога добирались долго, складывая в копилку обиды, проглатывая колкости и расшатывая уже никуда не годящиеся нервы. Капля за каплей — и наконец стакан переполнился; Вадим выпил всё залпом и, поморщившись, назначил дату выхода последнего альбома. После презентации все собрались в студии, веселились и выпивали, готовясь к похоронам: смерть уже наступила, и теперь её предстояло с размахом отметить. Не считая Самойловых, самым стойким оказался Костя, в два часа ночи горланивший какие-то ужасные песни на пару с Глебом — оба делали вид, что Вадика в природе не существовало. Тот, сидя в кресле, меланхолично раздумывал, что уйти из жизни сейчас, на волне вновь возросшей популярности, могло стать лучшим решением, однако, его мысли прервал какой-то необычный звук со стороны двери: тот повторялся снова и снова, стоило Глебу с Костей хоть ненадолго заткнуться. — А ну цыц оба! Пьяные голоса испуганно стихли, и надрывное "мяу" стало отчетливей. Под смех и шушуканье Вадик подошёл к двери, распахнул её и присел на корточки. — Какой красавец! Ты чей это, друг? На запах колбасы пришёл? Это ты вовремя. Веселье Глеба резко оборвалось, когда он увидел на руках брата чёрного как ночь кота. — Боже... Выкини его на улицу. Вадик вернулся к столу, улыбаясь и совсем не обращая внимания на побледневшего вдруг брата. — Сейчас, маленький, тебе колбаски дам. "Маленький" вновь басовито мяукнул и сразу же нагло разлегся на коленях приютившего его человека. Кот, немного потрепанный и явно не имеющий постоянного места жительства, оказался поразительно похож на того, другого, подобранного много лет назад и принесенного пьяному Глебу. Такое же белое пятнышко на задней лапе. — Ты, вроде, любил кошек, — с подозрением буркнул Вадим, отрезая ножом — тем самым, точно тем самым — щедрый кусок от палки сервелата. — А с этим что не так? Или допился уже до чертиков? Колбаса упала на пол, и кот тут же спрыгнул с колен в сторону Глеба, который отшатнулся с такой неприязнью во взгляде, что Вадик стал что-то подозревать. Ну не может какой-то дворовый "Васька" вызывать столько эмоций. — Ну? Рассказывай давай. Ты же знаешь, что я уже не отстану. Глеб знал. Именно поэтому обхватил себя двумя руками, горестно опустив голову, намереваясь то ли окончательно замкнуться в себе, то ли исповедаться во всех смертных грехах. Он и сам не понимал, как мог вляпаться настолько сильно, что спустя годы тщательного растаптывания собственных чувств (наиболее безжалостно он это делал сам) до сих пор любил этого человека. И если бы Вадик только позвал, побежал бы за ним словно собачка — да, унизительно, зато предельно честно. Костя вдруг куда-то смылся. Но даже если тот решил подслушивать под дверью, момент истины был дороже публичного разоблачения. — Он чёрный, — это прозвучало настолько весомо, будто могло объяснить всё-всë. — Каждый раз, когда в жизни происходил какой-то пиздец, появлялся этот долбанный чёрный кот. Мы с тобой ссорились. Ты уходил. Уходил... От меня, — он поднял голову, с пьяной надеждой глядя на брата. — Всё дальше и дальше. Только не называй это глупыми суевериями, я знаю о чем говорю. Сегодня опять что-то случится, а я не вывожу уже просто... Вадик подхватил проглотившего колбасу кота на руки и продемонстрировал заднюю лапу. — Так он же не черный даже. Вот, смотри, у него пятнышко белое. Погладь его, чо ты как дурак себя ведешь? Ответом послужили обиженно поджатые губы. — Ты даже не понимаешь, о чем я говорю. Даже не знаешь, что мне пришлось пережить! Вадик вздохнул. Глеб всегда считал себя обладателем каких-то эксклюзивных эмоций — разве что права не додумался официально оформить, — и сейчас заводил старую шарманку, не допуская даже мысли, что его кто-то способен понять. Тем более, толстокожий старший брат. Куда уж ему. — Вот сейчас мы точно посремся, — Вадик взял себя в руки, сосчитал до десяти и дал себе слово, что попробует в последний раз, потому что если они не поговорят нормально сейчас, то этого не случится уже никогда; больше не было смысла делать вид, что он не понимает о чем речь. — Думаешь, я виноват во всём? Это не я тебя обидел. Это ты обиделся на меня и везде таскаешь за собой эту обиду. Ты сам её выбрал. Придумал себе этого черного кота, какие-то знаки, усложнил всё до какой-то немыслимой херни. Не считаешь, что сам во всем виноват, нет? Глеб только замотал головой, уходя от любого контакта; шарахнулся от протянутой руки, пытаясь любыми способами продлить свою агонию — быть непонятым и одиноким оказалось легче, чем попробовать сделать шаг навстречу. Пытаясь оказаться как можно дальше, в мнимой безопасности, он практически упал на пол, неловко отполз в самый дальний угол и только оттуда смог подать голос, глухой и тихий: — Я ведь тебя люблю, идиот. Знаешь, как мне больно? Вадим в ответ вскинулся, мотнул головой, и только кот на руках помешал ему активно жестикулировать — пришлось просто начать ходить из угла в угол. Глеб каждый раз вздрагивал, стоило ему оказаться ближе. — Мне тоже больно! Пиздец как больно, Глеб! Как только я подходил ближе, ты отталкивал. Бегал от меня, словно я прокаженный, а на следующий день уже жался ко мне и строил щенячьи глазки. Что с тобой не так, ну что? — в голосе появилось нечто жалобное, просящее; какой-то надлом, заставивший задержать дыхание. Мир переворачивался прямо здесь и сейчас. — Я ведь не железный. Делал для тебя всё что мог, даже не ждал уже ничего — просто хотел, чтобы ты рядом был. А ты просто всё взял и похерил. Закатывал мне истерики, бегал по мужикам и при этом лез с поцелуями — что я должен был думать? Учитывая, что меня до усрачки пугала моя... Пугали все эти чувства, но ещё больше я боялся тебя, Глеб. — Меня? П-почему? — эти интонации принадлежали пятнадцатилетнему подростку — тому самому, который должен был поговорить с братом очень и очень давно. Но было ещё что-то: какая-то фраза в надрывном монологе, из-за которой картинка не складывалась... — Бегал по мужикам? — Глеб так отчаянно уцепился за эту ниточку, что потянулся навстречу, приподнимаясь, но алкоголь не позволил ему нормально встать на ноги — только привалиться к стене. — Что? Но я не бегал... — Дима, — поспешно выплюнул Вадик в ответ, но тут же снова взял себя в руки. — Тебе лет пятнадцать тогда было. Он сказал, что вы встречаетесь, но ты за каким-то хером всё равно лез ко мне. Думал, я не видел тогда твои засосы на шее? И синяки — не знаю, чем вы там занимались и, честно, не горю желанием знать и сейчас. И что я мог сказать тебе? Не надо встречаться со взрослыми мужиками? Уходи от него и иди ко мне? На какое-то время повисла такая звенящая тишина, что в мире, казалось, вовсе не существует звуков. Затем они стали появляться: Глеб тихо хныкал в своем углу, кот на руках принялся мурлыкать, а затем коротко мявкнул и спрыгнул на пол, вальяжно и неторопливо подойдя к младшему Самойлову, который опять стёк вниз по стенке. — Мне казалось, что ты меня ненавидишь, — горячо выдохнул Глеб, то и дело стирая рукавом стекающие по щекам слезы обиды — на себя, на брата, на весь мир и его жестокую несправедливость. — Я же урод, я неправильный, а ты всегда был таким классным, сильным, таким... — Тупым? Ужасно тупым? — подсказал Вадик участливо, оказавшись рядом и опустившись на корточки, заглядывая в лицо. — Всегда хотел быть единственным, а стал вообще никем. Я бы мог ненавидеть себя до конца жизни, но... Думаю, что и так уже упустил достаточно. Он опустил взгляд и растянул губы в улыбке: Глеб, похоже что бессознательно, перебирал пальцами чёрную шерстку ластящегося к нему кота. И Вадим осторожно, чтобы не спугнуть и в очередной раз всё не разрушить, положил свою ладонь сверху, поглаживая костяшки чужой руки. — Похоже, что кое-кто нашёл себе человека. Глеб, всхлипнув последний раз, тяжело привалился головой к плечу брата, который обнял его, прижимая к себе. — Я тоже. Тоже кое-кого нашёл, — и улыбнулся.