Черный кот

Слава была уготовлена не всем, и не все были способны эту славу вынести. Глеб отнёсся к ней поначалу скептически, удивившись, что их с братом странное творчество нашло отклик у советской публики да ещё и вышло за пределы Свердловска. Жизнь походила на сказочный сон: всё получалось как по мановению волшебной палочки, тексты рождались сами собой, без усилий вообще - это была эйфория. После очередного удачного выступления Самойловы по пути домой по традиции закупились коньяком, сигаретами и готовой едой - с таким запасом ещё долго можно было не выходить на улицу. Глеб сразу же побежал на кухню и принёс оттуда два стакана, налил себе и брату коньяка, после чего вальяжно развалился в мягком кресле, поочерёдно то затягиваясь терпким дымом, то делая большой глоток. - Представляешь, может быть, скоро мы будем собирать стадионы! - с азартом воскликнул Вадик, от волнения расплескав половину своего стакана. - Будем стоять на сцене в Москве в Олимпийском - крышу сносит, я до сих пор поверить не могу, что у нас получилось! Глеб воодушевление не подхватил. Он задумчиво смотрел на свет лампы сквозь каштанового цвета жидкость, потом нехотя перевёл взгляд на брата и пожал плечами. - Не думаю. Не вижу смысла в больших площадках. Ради славы? - он фыркнул. - Да, я хочу донести до людей свои мысли, но не все их примут. Если каждый первый встречный вдруг станет понимать меня, то мне легче пустить себе пулю в висок, чем жить в таком мире. Вадим рассмеялся и налил себе ещё коньяка - переборщил, плеснул себе больше половины стакана. - Тогда я сочувствую этим людям. В том-то и смысл сумасшествия, в его уникальности. Крыша едет у каждого по-своему. - Да, но только кто-то в свою крышу забил гвозди советского материализма. Как та журналистка. Всё лезла сегодня ко мне, а когда я рот раскрыл, сбежала. Мне кажется, что она испугалась меня. Пиздец, вот парадокс: как только меня узнают чуть ближе, сразу считают сумасшедшим! - Дураки они все, Глебка. Ты уютный. Глеб поперхнулся и растерянно заморгал. - Какой-какой я? - Уютный, - невозмутимо повторил Вадик - что характерно, без улыбки. - Глебушка. Глеб выдохнул и заулыбался. У брата было такое серьёзное сосредоточенное лицо, как будто он решил минимум в любви признаться, а оказалось всё куда проще - тот был просто пьян. Глеб прекрасно помнил, чем заканчиваются такие разговоры - щенячьим взглядом, полным надежды, а затем полным крахом мечты. Очередным крахом. Столько её уже калечили, а она всё не умирала, сволочь. - Ууу, да ты, дорогой мой, пьян, - Глеб мило заулыбался, приобнял брата за плечи. - Я не пьян, - настаивал Вадик. - Я просто говорю то, что думаю. Это плохо? Нет, ты тоже считаешь, что это плохо? Глеб закатил глаза: Вадима потянуло на философские разговоры - сейчас ещё и задушевные беседы начнёт, от которых следовало держаться как можно дальше, мало ли что ещё на поверхность вылезет. Он уже боялся потёмков своей души, боялся того, что может прятаться там: оно уже скалило зубы из глубины и робкое "люблю" было лишь вершиной айсберга. Любовь была половиной беды. Вторую половину составляли ночные кошмары, в которых они с братом были снова в Асбесте, в своей комнате, закрывшись ото всех на замок, и Вадик, прикрыв глаза, касался губами его рук, а потом они целовались - бесконечно долго... А потом Глеб просыпался в холодном поту, позабыв, кто он и где находится. Идея напоить брата до беспамятства, а потом получить своё до этого момента представлялась кощунственной, но с каждым днём, который приносил только новые разочарования, она казалась всё более заманчивой: пусть он не получит ни капли нежности, пусть это будет жалкий суррогат, но Глеб заберёт себе воспоминания, которые дадут, возможно, новый толчок к жизни. Глеб придвинулся ближе и положил руку на плечо брата, ненавязчиво погладил кончиками пальцев. - Пойдём спать? Вадик посмотрел на него как на сумасшедшего: - Это зачем? Давай лучше музыку послушаем, поспать успеешь! "Сука, сколько же тебе выпить надо?" - Глеб был почти в отчаянии. Вадик не говорил однозначного "нет", никуда не уходил и всегда был рядом - это давало надежду, до сих пор, вот уже несколько лет. Глеб был очень упрямым, а ещё верил в чудеса. - Я что-то устал, - он и впрямь вдруг почувствовал жуткую усталость: даже пальцы заледенели, онемели и никак не хотели слушаться, когда он чиркал зажигалкой, пытаясь закурить. И, как положено, на помощь пришёл старший брат, который наклонился и от своей сигареты попытался зажечь сигарету Глеба, которую тот держал во рту. Глеб дёрнулся; сигарета упала на пол, вспыхнув последней искрой. Младший Самойлов посмотрел на неё с обречённой тоской - вот так и он когда-нибудь упадёт, а брат даже не заметит, не подойдёт, чтобы поднять. Видимо, исчерпал свой лимит заботы в детстве - невыносимо было осознавать, что уже ничего не вернуть. Вадик шагнул ближе и наступил ботинком на едва тлеющую сигарету. - Глеб, я к Светке пойду. А то что-то ты раскис. Завтра увидимся. Он развернулся и сделал несколько шагов к двери. Глеб, глядя с мольбой и ненавистью на его затылок, сжал в пальцах стакан, едва сдерживаясь от того, чтобы не бросить его в глупую голову брата. Он попробовал в последний раз: - Эй, может, ещё выпьем? - Нет, спасибо. - Ну как хочешь. Глеб пожал плечами и налил коньяк сразу в два стакана, потом чокнулся сам с собой и залпом выпил оба, по очереди. Именно в такие моменты у него получались лучшие стихи - когда брат уходил от него неизвестно куда, оставляя наедине с зашкаливающими эмоциями: раздавленного, пьяного и несчастного. Глеб с остервенением комкал бумагу, бросал её на пол, лежал на полу среди сотен забракованных строчек, прожигая сигаретами белые листы, тонул в этом море снедающих мыслей, выныривая только для того чтобы налить себе новый стакан. А потом Глеб не мог подняться и просто лежал, с меланхоличным равнодушием наблюдая, как комната каруселью вертится перед глазами; прислушивался к шагам за дверью, которых всё не было. Глубоко за полночь в дверь постучали. Глеб, задремавший было, встрепенулся и какое-то время побарахтавшись в листах бумаги, всё же поднялся на ноги. И, удивительно, он чувствовал себя так свободно и легко, будто не пил вовсе, и всё это было лишь дурным сном. Он повернул замок и открыл дверь, уставившись растерянно в чёрное пространство за порогом: из темноты лестницы к нему шагнул Вадик, на руках у которого, прижавшись и дрожа от холода, сидел чёрный котёнок. Глеб часто заморгал: это точно был сон, да ещё и бредовый. С волос Вадика капала вода, шерсть котёнка была мокрая и взъерошенная - откуда их только таких принесло? - Дождь на улице, - ответил Вадик на немой вопрос Глеба. - А он у подъезда сидел, я его даже не сразу заметил. Его накормить надо. Молочком там, кефиром... Может, уже свалишь с дороги? Глеб не двигался и смотрел на котёнка, который прижимался к груди Вадима и уже сонно закрывал глаза, успокоенный его теплом. - Прогони его, - неожиданно для себя выдал Глеб. - Вадик, я прошу тебя, прогони его! Он метнулся к брату и хотел было отнять у него котёнка, но тот с необычайной ловкостью, оттолкнувшись от рук Вадима, перелетел через порог и скрылся в квартире. Глеб никогда не был суеверным, но именно сейчас, в этот момент, его обуял первобытный ужас: он вспомнил, что ему уже перебегал дорогу чёрный кот, и после этого не происходило ничего хорошего. Обычная примета, которая уже изжила себя, напугала теперь Глеба до чёртиков. - Я туда не пойду, - пробормотал Глеб, пятясь назад, на лестничную площадку. - С каких пор ты кошек боишься? - Вадик, не настроенный слушать пьяный бред брата, решительно оттеснил его обратно в квартиру и закрыл за собой дверь. - Ну? Что происходит? - Я не могу туда идти, потому что опять всё будет плохо, Вадик, - Глеб не выдержал, обнял брата за шею и почти повис на нём. - Почему всё так херово, а? - Это тебе только кажется, - тёплое дыхание Вадима пахло алкоголем. - Я сплю, да? - Да. Это просто сон. Глеб вздохнул и прижался щекой к груди брата, который медленно, шаг за шагом, оттеснял его за порог, обратно в квартиру. Всё это было сном - Глеб на самом деле лежал сейчас на полу в окружении бумаг и спал. А если это сон, то Глеб мог делать всё, что угодно. Он прижался к брату полностью, касаясь бёдрами, вмиг разоблачая себя, со внутренним трепетом ожидая, что Вадик сейчас оттолкнёт его. Но тот даже не отстранился, и это немое согласие прогнало по телу горячую волну. "Что, Светка не дала?" - ухмыльнулся Глеб про себя, ласкаясь к брату, осторожно потираясь об него, обнимая руками за шею, но не получая в ответ ни толику тепла. Это был сон, но какой-то неправильный: Вадик не спешил целовать его, не касался его рук губами, он вообще ничего не делал, только стоял и терпел ласки - деревянный, жёсткий, холодный. у Глеба от обиды даже челюсти свело, он сжал зубы и, набравшись наконец смелости, положил руку на затылок брата и впился в его губы требовательным поцелуем - тот с готовностью приоткрыл рот и снова замер; даже дыхание не сбилось. Глеб сжимал в кулаке длинные кудрявые пряди, дёргая, пропуская между пальцами, кусал губы, иступлённо прижимался, пытаясь найти хоть какой-то отклик, но Вадик чуть ли не спал - но и не сопротивлялся. Глеб даже на цыпочки зачем-то привстал - губы болели, дыхания не хватало и, что хуже всего, начали душить слёзы - от злой обиды, от этой немой издёвки, которую он заслужил разве только своей неправильной любовью. Поцелуй приобрёл солоноватый привкус: от крови или от слёз, не имело значения, Глеб был на пределе эмоций. Больше чувства обиды его мучило разве только желание отдаться сильным уверенным рукам - но эти руки даже не обнимали его. Его не хотели - более того, над ним жестоко насмехались, втаптывая в грязь его последнюю гордость. Глеб уже не понимал, что происходит: либо Вадик был так пьян, что толком ничего не соображал, либо он был настолько жесток - или ему было действительно просто наплевать. Глеба тянули на дно обида и злость; он рванул брата в сторону, где стоял хлипкий полинявший уже диван и опрокинул его туда - лицом вниз, вдавливая своим весом в пыльную обивку. И вот тут Вадик стал сопротивляться - эти слабые попытки вырваться только больше разозлили и завели Глеба, внутри которого уже образовалась непроглядно-чёрная дыра такой величины, что заполнить её робкой юношеской любовью больше не получалось. - О, - Вадик наконец подал голос. - Я пьян как свинья, Глеб. - Это ничего, ничего, - шептал Глеб, просунув руку под живот брата, трясущимися пальцами расстёгивая ремень. - Что ты делаешь? Глеб уткнулся лбом ему в спину. - Прости. Прости меня. Это было ещё хуже, чем тогда с Димой - тогда Глеб, по крайней мере, ни на что не надеялся. "Проснись", - твердил он себе, впиваясь зубами в собственную руку. "Ну же, проснись, а не то будет поздно". Но Глеб не просыпался, хотя уже прокусил кожу, со всей силы сжимая челюсти - это немного отрезвило. - Я не могу, - Глеб обессиленно опустился на податливое тело под ним, зарылся носом в волосы, вдыхая знакомый тёплый запах. Он вздрагивал в беззвучных рыданиях, затаив дыхание, ожидая от брата хоть какой-то реакции. Как он жалел, что был не настолько пьян, чтобы завтра наутро, проснувшись, забыть всё это. - Глеб, свали, - вдруг предельно чётко и громко произнёс Вадик, толкнув его локтем. Глеб послушно сполз с дивана и, всё ещё вздрагивая, свернулся калачиком на полу, обнимая руками прижатые к груди колени. Очнулся он, когда за окном уже ярко светило солнце. Глеб потянулся, разминая затёкшее тело, перевернулся на другой бок, чтобы досмотреть какой-то жутко интересный сон, но тут он уловил запах свежего кофе и поджаренного хлеба. - Вадик? - позвал осторожно, приподнимаясь, окидывая взглядом квартиру. - Жрать иди, - раздалось из кухни недовольное, впрочем, потом разбавленное тихим смехом. Глеб улыбнулся: "Вот, умеет же быть не приторно-милым, без всех этих "Глебушка", "братик" и прочих ласкательных. От мамы он, что ли, научился?.. Хорошо, что у меня нет младшего брата! А то таким бы стал. Наседка, пфф." Он поднялся с пола и поспешил на кухню - есть хотелось ужасно: выпито вчера было много, а вот про закуску как-то все забыли... И тут Глеб вспомнил: по сознанию будто бритвой резануло, воскрешая в памяти вчерашний день. Он уже лишился слишком много: потерял всякую гордость, раздал дружбу, подарил любовь, разменял мечты, выбросил надежды, но вот память - пропить не получалось. - Глеб, ты жрать-то будешь? Я для кого старался? Глеб, не веря своим глазам, застыл на пороге кухни, обозревая брата с убранными назад волосами и совершенно сосредоточенным лицом, когда он разливал по кружкам кофе. Картина была слишком подкупающей. Но делать было нечего - и хоть смотреть в глаза Вадику оказалось ужасно сложно, Глеб всё-таки выпил кофе и с трудом проглотил булочку с вареньем - аппетит начисто отбило. - Слушай, а что вчера было-то? - Глеб, терзаемый сомнениями, решил прощупать почву. - Что я такого перебрал, что ни хрена не помню? Брови Вадика вопросительно взметнулись вверх, а на губах появилась хитрая улыбка. - Что, правда ничего не помнишь? Ой, вчера столько интересного произошло... И замолчал. А Глеб, ни жив - ни мёртв от страха, замер, не зная, звонить ли в "скорую" или уже катафалк заказывать, потому что если Вадик правда всё помнит, то он его точно убьёт. - И что же такое произошло? - Ну... - Вадик вдруг поднялся со стула и подошёл к побледневшему Глебу. - Долго объяснять. Я лучше покажу. И, прежде чем Глеб успел что-либо возразить, Вадик наклонился и поцеловал его в губы: как во сне - долго, жарко, нетерпеливо. Глеб, разомлев от внезапного счастья, хотел уже было обвить его шею руками, чтобы уже на всех правах требовать большего, но тут Вадик отстранился, снова улыбнулся хитро. - А я тебе ванну приготовил. Подумал, что ты захочешь расслабиться. Глеб его почти не слушал - у перед глазами всё поплыло, но тут, к счастью, руки брата подхватили его буквально силой поволокли в ванную, где уютно пахло какой-то цветочной пеной. Вадик прижал Глеба к краю бортика, развернув к себе и всё ещё держа под локти. На губах у него блуждала странная улыбка. - Ну, будем и дальше кота за хвост тянуть? - усмехнулся он и толкнул брата назад - в воду. Глеб падал - как Алиса в кроличью нору, бесконечно долго, успев ещё раз подумать, какая, в сущности, смешная жизнь: вот она есть, а никому кроме тебя не нужна. Хочешь поделиться - не берут, а, значит, бесполезно всё, и жить-то, в общем-то, и незачем. Вода оказалась обжигающе-холодной: Глеб не ожидал этого, у него всё внутри свело, стало невозможно дышать, он глупо забарахтался, хватаясь за края ванны. Мокрые пальцы соскальзывали - его охватила паника, он кричал, захлёбываясь водой; кричал так, что ему казалось, вот-вот оглохнет. Наконец удалось сесть и жадно вдохнуть всё так же безжалостно пахнущий цветами воздух. Его мучитель был всё ещё здесь. - Ты чего? - спросил Вадик спокойно и чуть удивлённо, протянул брату руку, схватив за рубашку - и тут же исчез. Проснулся Глеб на скамейке - в лицо хлестал ледяной дождь. Рядом стоял какой-то мужчина, бородатый, во рваной одежде и тормошил Самойлова за плечо. - Спасибо, со мной всё в порядке, - Глеб раздражённо стряхнул с себя руку и попробовал встать; всё тело болело. Прямо за скамейкой рос пышный куст сирени - это ей так настойчиво пахло там, в ванной. Глеб не помнил, как оказался на улице, во дворе собственного дома, ночью, но зато слишком хорошо помнил, что произошло до этого. Он почти бегом направился к подъезду, тут же обнаружив, что вышел из дома босиком. - Лунатик долбанный, - шипел Глеб сквозь зубы, растирая друг об друга замёрзшие руки. - Только этого не хватало для счастья! Он тихо прошмыгнул в открытую дверь квартиры, оказавшись посреди оставленного вчера беспорядка, обвёл взглядом целую выставку бутылок под столом - он был бы и рад со всем этим покончить, но без возможности хоть какого-то забвения, жизнь представлялась одним серым дождливым пятном. Глеб приблизился к спящему на диване брату и склонился над ним, глядя в спокойное расслабленное лицо. - Ненавижу тебя, - спокойно и отчётливо произнёс он - врать было легче всего. Из одеяла показал чёрную мордашку котёнок - тот самый, которого притащил Вадик. Глеб протянул руку и погладил его, осторожно касаясь пальцами спутанной шерсти. Он и сам был сейчас выглядел не лучше: мокрый, вздрагивающий от холода, жалкий - но вот только спасать его никто не собирался, поэтому ему приходилось всё чаще выпускать когти, чтобы постоять за себя. Глеб сгрёб котёнка в охапку и, греясь от его тепла, свернулся калачиком в кресле. Утро встретило головной болью и ослепительно-ярким светом из открытого окна. Глеб поёжился от холода и, поднявшись на ноги, ощущая, как болит каждая клеточка тела, отошёл к окну и, затягиваясь сигаретой, стал задумчиво смотреть на просыпающийся город. Он был не в силах прекратить всё это: зависимость была похуже наркотиков и продолжалась уже столько лет, когда привычка переходит в жизненную необходимость и отказаться от неё значит погубить себя. Слишком болезненно. Глеб флегматично думал, что, возможно, ему нравится наслаждаться этой болью, погружаясь в неё с головой снова и снова, отдавая себя без остатка, истязая себя невыносимыми мыслями. Этакий странный вид мазохизма, отказываться от которого не было ни сил, ни возможностей. На подоконник с тихим урчанием запрыгнул чёрный котёнок и принялся вылизывать шерсть. Глеб вздрогнул от неожиданности и выронил сигарету. - Чёрт бы тебя побрал, - пробормотал он и подошёл к двери, приоткрыл её и шёпотом позвал: - Кис-кис. Иди погуляй, котик. Котёнок с готовностью подбежал и выскочил за дверь, задорно задрав маленький хвостик. Глеб захлопнул дверь и достал из пачки новую сигарету. Чем больше он вдыхал никотина, тем жизнь становилась лучше - нужно было ещё залить всё это алкоголем, чтобы руки так предательски не дрожали. - Глеб, ты здесь? - с дивана послышался голос Вадика. - Принеси воды, башка раскалывается. Глеб, совершенно опустошённый, разбитый и окончательно запутавшийся, злобно сузил глаза и огрызнулся в сторону брата: - Сам принеси! Нечего было столько бухать вчера! Он закусил губу, тяжело дыша. Вот сейчас Вадик всё вспомнит... Но тот поднялся с дивана и, держась за голову, подошёл к столу, допил то, что после вчерашнего оставалось в стакане. А потом стал ходить по дому и собирать вещи. У Глеба внутри всё сжалось - он бросился было к брату, но вовремя одёрнул себя. - Сигарет купишь? - спросил он тихо. - Я не вернусь сегодня, - Вадик даже головы в его сторону не повернул. - Я же вчера ещё должен был вещи собрать... Блин, вот я отрубился. Я разве не сказал тебе? Мы теперь будем жить со Cветкой, у неё родители съезжают... Если сам платить за квартиру не сможешь, возьми сюда ещё кого-нибудь, не знаю... Вот, Андрея, например, - он посмотрел по сторонам. - Я вчера котёнка подобрал, нет? - Нет, - покачал головой побледневший, привалившийся к дверному косяку Глеб. - Значит, не донёс... Надо завязывать, глюки уже. Ну ладно, бывай. Не забудь, что завтра репетиция. Дверь за Вадиком закрылась. Какое-то время Глеб стоял молча, застыв, будто парализованный, потом бросился к двери, прижался к ней лбом, борясь с желанием распахнуть её и крикнуть вслед брату, чтобы тот не смел уходить. Но вместо этого скользнул пальцами по гладкой поверхности и, опустившись на корточки, закрыл лицо ладонями. - Не отнимай у меня всё, вернись, прошу. Оставалось только выть брошенным псом под дверью, умирая от невозможности что-то изменить, повернуть время вспять. Сначала Глеб просто скулил, сжимая зубами собственный кулак, боясь, что услышат соседи, но потом плотину прорвало: он рыдал навзрыд, размазывая кулаком по лицу слёзы, потом пил, залпом вливая в себя стакан за стаканом - всё выливалось обратно. Двухкомнатная квартира сразу стала казаться такой маленькой - здесь стало тяжело дышать. Глеб ползал по полу на коленях от стены к стене, утыкаясь каждый раз в углы квадрата, наталкиваясь на мебель, потом ища по всему дому припрятанную бутылку вина и вспомнил вдруг, что выпил её на прошлой неделе. Только бы продержаться, перетерпеть эту ломку и не вырваться на улицу, туда, к Вадику. Глеб залез на подоконник и, взявшись за раму и чуть пошатываясь, жадно вдыхал прохладный воздух. Внизу гудели машины, сновали туда-сюда люди - жизнь шла своим чередом, не догадываясь о катастрофе, которая произошла здесь, на пятом этаже дома по центральной улице. Глеб убежал бы от всего этого, но единственное место, где бы он хотел оказаться, больше не существовало - родительский дом, который остался в прошлом, где счастье измерялось конфетами, а старший брат всегда был готов придти на помощь, а не грузить всеми этими репетициями и встречами с "нужными" людьми. - Вадик, - Глеб прижал руки к груди, на миг потеряв равновесие. Мир качнулся перед глазами, но устоял на месте: пропасть приблизилась, но Глеб в неё не упал. Жизнь продолжалась - такая странная, нелепая, смешная. И каким бы невыносимым не казалось будущее, оно ещё не наступило - а, значит, был крохотный шанс. Чтобы стало возможным жить дальше, нужно было себя сломать - сейчас. И Глеб сломал. Он откинул назад прилипшие ко лбу волосы, привёл в относительный порядок одежду и решительно подошёл к телефону, набрал номер. - Таня? Тааань, а приходи ко мне, а? У меня никого, - Глеб улыбнулся - не через силу даже, так, просто. - Только вино захвати. Он повесил трубку и отошёл к окну. Группа, которая только вошла на пик популярности, начала разваливаться.