They Don't Know

      Дождь барабанил по окну. Где-то вдалеке зарокотал гром, сотрясая все вокруг. Дорожки воды скатывались по стеклу и падали на землю. Небо темное и беспросветное. На улице ни души, все нормальные люди дома, согреваясь теплыми напитками.       Однако Иккинг совсем не торопился домой. Парень уже весь промок, одежда неприятно липла к телу и из-за воды стала очень тяжелой. Но даже этот факт не заставил Иккинга ускорить шаг.       Еще раз бахнул по небу гром, но уже намного ближе. Хеддок все равно продолжал неторопливо идти. Как же Иккинг ненавидел себя, как же ему хотелось исчезнуть, просто испариться, как лужа после дождя, и вернуть ее…       Он бы без раздумий отдал свою жизнь взамен на жизнь матери, лишь бы она снова смеялась, улыбалась. Мама действительно умела жить, а он только существовать. Отчаяние сковало в свои цепи, и сердце больно сжалось. В голове всплыли воспоминания, которые слишком сильно давили на и без того опущенные плечи. Глаза начало щипать, захотелось кричать, громко, так громко, чтобы сорвать голос, так, чтобы связки начали болеть. Но он не может, чувства сковывают его.       В память врезаются обрывки прошлого.       Звук резко тормозящих шин. Громкий гудок, который разрывает барабанные перепонки и ударяет в мозг. Крик его матери, такой громкий и отчаянный. Его собственный крик, но какой-то ненастоящий. А затем темнота…       А потом этот взгляд, пустой, мертвый, неживой…Взгляд, который отпечатываться в памяти и никак не хочет покидать его сознание. Взгляд, который словно упрекает его.       Парень хватается руками за голову и зарывается пальцами в мокрые волосы. Сознание снова играет с Иккингом в эту шутку. Лучше бы он умер тогда, лишь бы не было этих жутких воспоминаний, которые леденят его кровь и убивают его, разрывают изнутри.       Нет, домой Иккинг не вернется, не сегодня. Парень не может пойти домой, иначе он увидит этот взгляд. Взгляд его отца, который будет упрекать в ее смерти. Как будто Иккинг сам не знает, что погубил ее! Как будто бы ему мало душевной пытки и осознания, что он убил собственную мать.       Единственный родной ему человек, который должен служить ему опорой, ненавидит его. Ненавидит и обвиняет. Хотя на что он рассчитывает? На понимание? Сочувствие? Убийцы не достойны его.       Сочувствия не достойны, но не выпивки.

***

      По большому дому раздается трель звонка. Этот звук эхом отдается во всех многочисленных комнатах здания. Юноша девятнадцати лет лениво встает с дивана.  — Роджер, открой эту долбанную дверь! — кричит рыжеволосый парень своему слуге. На крики молодого хозяина мужчина неторопливым шагом идет вниз. «Боги, почему у этого ребенка столько власти?» — думает Роджер. — Быстрее! — слышится сверху. Глубоко вдохнув, мужчина открвает дверь и видит промокшего паренька на пороге.  — Мы попрошаек не приглашали, — самодовольно произносит Роджер, оглядывая шатена.  — Это я, Роджер, — хмурится Иккинг. — Я к Дагуру.  — Оу, прошу простить меня, мистер Хеддок, — тут же извиняется слуга. Хеддок, шмыгая носом, проходит в дом. Парень слышит, как тяжелая дверь закрывается за ним. В доме тепло, но очень одиноко — обстановка изысканная, но холодная и резкая.  — Мисте… — начинает слуга, но Иккинг перебивает его.  — Я знаю, где он, можешь не провожать. Юноша поднимается по широкой лестнице, громко хлюпая промокшими кедами.  — Молодежь… — качая головой, произносит мужчина.       Иккинг поднялся на третий этаж и, не стучась, открыл дверь. В комнате горит огонь, повсюду шкуры медведей, а на стенах висят головы оленей и диких кабанов. Комната обустроена в темных, но мягких тонах. С большого дивана, нехотя, на локтях приподнимается рыжий молодой человек. Он лениво открывает один глаз.  — Какого черта?.. — Дагур присматривается, и его взгляд мягчает. — А, Иккинг, братишка! Какими судьбами?  — Сегодня годовщина ее смерти, — тихо произносит Хеддок и садится на теплую медвежью шкуру, расстеленную на полу.  — Итак, виски или коньяк? — тут же вскакивая с дивана, задает вопрос Дагур.  — Мне все равно, лишь бы быстрее отключить сознание, — вздыхает шатен.  — Значит, водка.