They Don't Know

      «Я и Вереск спорили на тебя…» — сердце замедляет свой ритм, еще не успев прийти в норму после такого долгожданного и желанного поцелуя.       «Я и Вереск спорили…» — отдается эхом в голове, разнося информацию по телу и донося ее до головного мозга.       «Я и Вереск…» — осознание приходит мгновенно, вспыхивая, словно яркий свет. Оставляя несколько секунд на обработку, кажется, уже и так принятой информации.       «Я спорила…» — внутри что-то сжимается, крутясь и впиваясь. Боль волной проходится по телу, зрачки уменьшаются, и все становится почему-то так понятно.       «Я спорила на тебя…» — внутри пустота, а на губах жжется ощущение недавнего поцелуя.  — Зачем? — тихо и четко.       Астрид вздыхает, поднимает на него свой взгляд, молчит. Во взгляде ни намека на ложь, самодовольство или какое-то внутреннее превосходство. Иккинг пытается увидеть там что-то еще, не понимая, что он там пытается увидеть, разглядеть, найти. Он проникает глубже, понимая вдруг, что ищет там сожаление.       Хофферсон не выдерживает его пристального взгляда. — Зачем, Астрид? — вопрос повисает в воздухе, рассыпаясь в ударе о теплый воздух. — Я… — она замирает, в ней борется желание уйти, убежать, потеряться, лишь бы не открывать свою душу и понимание, что она сама себя лишает счастья, снова убегает, руша свою жизнь. — Я приму любой твой ответ, — выдыхает Иккинг, стараясь, достучатся до нее, надеясь в каком-то липком, тяжелом страхе услышать правду. — Ты, — Хофферсон поднимает взгляд, сдерживая свое естество, которое хочет убежать, — Ты был мне нужен. Я больше так не могла, понимаешь?       Парень в удивлении широко распахивает глаза, часто моргая, словно пытаясь так переварить информацию. — Я, — он делает акцент на этом слове, — был нужен тебе? — ударение на последнее слово. — Да, что-то было в тебе с самого начала. Что-то тянуло меня к тебе… Столько всего произошло с того времени, как я первый раз почувствовала это. Мне с тобой так спокойно, Иккинг. Рядом с тобой я меняюсь, становлюсь лучше. Что-то в тебе есть, я не знаю что это, но меня необъяснимо влечет к тебе, и я не могла упустить эту возможность. — Какую возможность? — не понимает он. — Спор. Я могла без подозрений общаться с тобой, как-то не знаю… взаимодействовать. Странное слово какое-то, но ты понимаешь, о чем я? — Кажется, да, — кивает Хеддок, — но, Астрид, мнение других было так важно для тебя? — На тот момент, видимо, да. Но я никогда бы себе в этом не призналась, думаю, ты и сам понимаешь, в этом вся я. А так Вереск совершенно не обращала на меня внимания. Но я была эгоисткой. Это было неправильно, я не подумала о твоих чувствах и о том, что ты будешь испытывать, если узнаешь о споре. — Почему ты решила рассказать о споре? — внутри что-то ёкнуло, когда Астрид говорила ему это. Она признавала себя слабой, говоря ему о том, что нуждается в нем. От этого у Хеддока пересохло в горле, а сердце начало набирать ритм.       Быть нужным, это то, чего он искал столько времени, то о чем мечтал, приходя в пустой дом своего отца. Ему хотелось иметь рядом кого-то, кто будет в нем нуждаться, кто сможет разделить с ним его боль, кому он сможет дать всю ту любовь, которая копилась в нем годами. — Хотела, чтобы ты знал правду, чтобы я могла быть перед тобой чистой. Ну и чтобы ты это узнал от меня, а не от Вереск. Этого бы я себе простить не смогла бы, тем более, зная ее Вереск бы приврала, выставив меня не в самом лучшем свете. — Оу, вот оно что, — в ее речи скользило что-то похожее на выгоду, ее желание оставить себя чистой. Но с другой стороны, ее желание быть перед ним чистой, признаться во всем, не зная, останется он с ней или уйдет. Ее желание быть лучше, хотя бы в этом. Иккинг не знал, что делать с той информацией, которую он получил, и что вообще даже делать.       Молчание затянулось, накаляя вокруг них атмосферу и не уютность, и, словно тяжелый груз, опускалась на их плечи. — Только не молчи, Иккинг, — ее голос был похож на мольбу, на крик в тишине, — я понимаю, то, что я сделала, было неправильно. И я пойму, если ты меня попросишь уйти. Но только не молчи, ругайся на меня, кричи, что угодно, но только не молчи. — Астрид подняла на него взгляд своих голубых глаз, и на секунду у Иккинга защемило сердце. Этот взгляд, пропитанный болью и немым отчаяньем, скрепленный холодным одиночеством. Так знакомо… — Ты тоже тонешь в этом? — тихо начал Хеддок. — В чем? — не поняла девушка. — В одиночестве, которое будит по ночам, высасывает из тебя жизнь и медленно убивает. — Иккинг посмотрел на нее, снова желая поймать отблеск того, что было в нем самом, отражение своей боли. — Ты знаешь, что это так, — Астрид говорила тихо, разглядывая рваные коленки на своих джинсах. — Поэтому я нужен тебе, — это прозвучало четко и ясно, как будто так было и будет всегда. — Поэтому ты нужен мне… — подтвердила Хофферсон.       Тогда Иккинг подался вперед, притягивая Астрид к себе за затылок, касаясь ее губ своими, не настаивая легко, словно прося разрешения. Девушка замерла, чувствуя, как собственный пульс ускоряется, а рука Иккинга на ее голове обжигает своим теплом. Хеддок прикрыл глаза, притянул Астрид к себе, медленно целуя ее, словно пытаясь запомнить каждую секунду их близости. Хофферсон прижалась к нему, закинув руки ему на плечи и встав на носочки. Жар от поцелуя опалил и наполнил ее изнутри каким-то сильным огнем, который словно выжигал в ней ту боль, которая все эти годы убивала ее, выкручивала, не давала дышать. Иккинг целовал ее медленно, глубоко и так нежно, что от нахлынувших эмоций подкашивались ноги. — Мне неважно все это, — на секунду отстранившись от Хофферсон, он начал, тяжело дыша, говорить, — я все смогу понять, я только хочу, чтобы рядом была ты. Мне нужна ты, Астрид, только ты, никто другой.       Девушка тяжело дышала, пытаясь восстановить дыхание, но то, что она только что услышала от него, заставило ее сердце биться еще быстрее. — Только ты, — Астрид почувствовала, как после ее слов, руки Хеддока опустились на ее талию. Он снова поцеловал ее, прижимая ближе к своему телу, касаясь ее медленно, сильно, стараясь запомнить вкус их поцелуя. Иккинг больше не чувствовал, как его сердце бешено колотилось о грудную клетку, единственное, что он чувствовал, это мягкие губы Астрид, настойчиво целующие его. Отстранившись от девушки, Иккинг улыбнувшись, спросил: — Так, какое желание мы придумаем для Вереск? Рассмеявшись, Хофферсон утянула его в очередной поцелуй, чувствуя внутри что-то новое — это было счастье.