Демоны порока

ИНШАЛОСТ

      Это была последняя возможная попытка из шести уже проваленных. Инвентарь лорд-магистра Культа был практически полностью опустошён, большинство многочисленных трав с самых разных уголков земного шара были впустую пущены в пышущий жаром костёр, а лицо самого магистра выражало отнюдь не доброжелательность. Зловещие фигуры, закутанные в мрачные одежды, с лицами, полускрытыми в капюшонах, образовали круг вокруг своего предводителя, а фактически — и вовсе хозяина, готовые едва ли не к любым вспышкам гнева своего обычно сдержанного господина.       Шёпот странных формул, пассы руками, и очередной пучок смердящей травы подвергается сожжению в голодной пасти пламени. Мгновенно окутавший магистра Сандро едкий грязно-зелёный дым вызвал дикий кашель и тут же последовавшее злобное:       — Катись всё в бездну! — Сандро перевернул котёл, над которым вместо пламени теперь резвился ядовитый дым. Повернувшись к окружавшим его, он прошипел: — Уничтожить.       Очевидно, судьба была неблагосклонна к высокой, слишком тонкой для мужской, фигуре, которая появилась в проёме арки так не вовремя.       — Сандро. — Ровный голос отсвечивал нетерпением. — Отвлекись, у меня для тебя очень важные новости.       Чернокнижник взмахом руки приказал своим соплеменникам удалиться, и уже через минуту глава Культа внимательно наблюдал за своим ближайшим другом и соратником, достающим из рукавов грязный, измученный временем свиток. Передав его Сандро, он выждал, пока тот раскроет пергамент и его лицо озарится невероятным удовлетворением.       — Я не могу поверить такой удаче, Ишкибал. И у кого же ты достал такое сокровище?       Ишкибал, высокий, худощавый, похожий скорее на скелет, чем на полноценного мужчину, с тонкими, но какими-то резкими чертами лица, сейчас как никогда был похож на проснувшегося от долгого бездействия прагматика: в его ярких серых глазах сверкало ехидство, тонкие губы были искривлены ненавязчивой усмешкой, а костлявые пальцы, теребя мрачный перстень на указательном пальце, ещё очевиднее выказывали явное волнение этого человека. Ишкибал был на несколько лет старше Сандро, что был в полном расцвете своей зрелости, однако благодаря практике чёрной магии ему невозможно было дать больше двадцати шести лет.       Сандро же представлял из себя всецелую физическую противоположность Ишкибалу: широкое лицо, добавляющая мужественности опрятная щетина, хитрые голубые глаза, угольно-чёрные волосы, космами спадающие до плеч, грациозные, величественные, но какие-то пугающие жесты, веющие прохладным ужасом. Сандро не был похож на главу Культа Чернокнижников шестнадцатого столетия, никоим образом — ни словами, ни поведением, ни внешностью, но ужас, который он внушал своей проницательностью, острым взглядом и леденящими словами-проклятиями, был соразмерен ужасу, вызываемому тысячью чертей.       — Вполне можешь не верить, — меланхолично отозвался Ишкибал, — но никаких 　 усилий я не приложил. Всего лишь спустился в пыточную.       Сандро вопросительно поднял бровь.       — Ксана. — Вместо тысячи слов. Ишкибал скрестил руки на груди, словно в насмешке.       — И где она сейчас? — спросил Сандро, не отвлекаясь от свитка.       — Со вчерашнего дня её не видел. Должно быть, поднялась на поверхность. Впрочем, она придёт, когда сочтёт нужным. Вернёмся к нашему делу. Ты уверен насчёт манускрипта?       Сандро вновь довольно ухмыльнулся.       — Полностью. Я знаю сотню мудрецов, которые посвятили всю свою жизнь переводу этого текста. — Взгляд Сандро опустился на пергамент. — Теперь, благодаря этому документу, более чем ясно, что было написано в манускрипте. Где-то здесь, под Стамбулом, находится охраняемый османами тоннель, ведущий к пещере, где никто из нашей истории не бывал со времён падения Византии.       — Османами? Как они связаны с Сумеречным тоннелем?       — Я сомневаюсь, что они знают про артефакт, но такую возможность упускать было бы неразумно. — Сандро подошёл к своему поодаль стоящему письменному столу и очень осторожно достал оттуда отблескивающий золотом манускрипт. — Но следует ещё раз проверить местонахождение тоннеля.       Ишкибал наклонил голову вбок, наблюдая за действиями магистра.       — Держать древнейший манускрипт, написанный ещё геенна знает сколько сотен лет назад, у себя в столе? Самонадеянно.       Сандро молча указал пальцем на скрытый в тени массивный амулет, сверкающий ярко-фиолетовым камнем в свете огней. Ишкибал проследил за его взглядом и понимающе хмыкнул. Всё верно, он на минуту забыл, что перед ним признанный мастер смертоубийств и порчи в их Культе. Рискни кто здоровьем подойти без разрешения к его личным вещам, тут же содрогнулся бы от рвоты, галлюцинаций, кошмаров и ещё массы неприятных вещей.       — Нет, ошибки быть не может, — мрачно процедил Сандро. — Сумеречный тоннель находится недалеко от османской сокровищницы, прямо под дворцом, путь к нему закрыт потайным ходом. Вот дьявол!       — Нам туда так просто не пробраться. Если бы тоннель не находился под дворцом, не был там, где у османов, считай, по две пары глаз и ушей, всё было бы в разы проще. Пришёл и забрал. Силой их не взять.       — Шпиона послать?       — Кого? — хмуро произнёс Ишкибал. — Давать кому-то, кроме нас с тобой или Ксаны, в руки манускрипт крайне рискованно и опасно, а только в нём и только на месте можно определить, где находится потайной ход. А он может быть где угодно и спрятан очень умело. И сокровищницу охраняют, как я смею подозревать, весьма взыскательно. Наш дражайший шпион будет шататься там месяцами. Нет, нам нужен свой человек во дворце.       Сандро поднял голову, и Ишкибал понял, что тот очень зол. Зол, как вся преисподняя. Оказаться так близко спустя десятилетие поисков, после дёргания за все ниточки, прочтения сотни заклинаний, стольких пыток и допросов — и споткнуться о столь глупый и мелкий камень. Могущественный артефакт под названием Коготь Шабаша был ключом ко всему, что их Культ вожделел большую часть своего бренного существования.       Сандро гневно отстукивал каждый шаг, только тем и выказывая свою бурную думу, словно выплёскивая гнев и негодование. Культистом, последователем чего-то затягивающего в дебри, возможно стать тогда, когда внутри всё ослаблено и проще всего способно предаться сомнениям. Тем они и пользуются. Отыщи человека, чьи проблемы личные или семейные, удручают его настолько, что сил нет даже возмущаться, — и он всецело и полностью твой, открытый твоим соблазнительным перспективам в качестве чернокнижника.       — Оставь меня, Ишкибал, — холодный вибрирующий голос главы Культа заставил даже закалённого годами общения с оным Ишкибала вздрогнуть. Тот безмолвно удалился.       Кипящий от гнева магистр, шурша чёрными бархатными одеждами и крепко стиснув зубы, бездумно бродил по своим подземельям. Многочисленные острые сталактиты, подпираемые ужасающими каменными статуями, массивные композиции из пылающих факелов — потребовалось немало времени, пока их убежище было построено и доведено до ума. Дойдя до витиеватой лестницы и уже поднимаясь по ней, Сандро задумался: османы были народом стойким, едва ли не самыми из самых. Исповедуемая ими вера была непоколебима и, справедливости ради, вполне успешно держала своих последователей в ежовых рукавицах. Неповиновение каралось самыми страшными кошмарами, но остальное давало мусульманам нерушимую волю, и именно это раздражало магистра больше всего. Нужно было срочно найти выход из сложившейся ситуации, поворачивать было некуда — если Коготь Шабаша не окажется в их руках как можно скорее, Культ окончательно распадётся и предрекаемые ему слава и могущество превратятся в проклятое бездной конфетти.       Дойдя до своих покоев, Сандро резко, словно что-то услышал, остановился. Прислушавшись к звукам из соседней со своей комнаты, он ощетинился, но тем не менее сдержанно открыл дверь, стараясь не шуметь. За непрозрачной ширмой тишину нарушал плескающийся звук. Тихо закрыв за собой дверь, Сандро осторожно прошёл вглубь покоев нарушительницы его размышлений. Просторная комната была практически пуста, не имела в себе ничего лишнего: каменная кровать, стёртый мрамор, еле прикрытый густой шкурой льва, перед ним алхимический столик и огромное количество самых разнообразных амулетов и оберегов, разбросанных по всему помещению. Истинная ведьма.       Заглянув за ширму, Сандро недружелюблю оскалился: Ксана, локтями опираясь о бортики деревянной бадьи, задумчиво плескала в бокале кроваво-красный напиток. Потребовалось лишь бесшумно и сосредоточенно вдохнуть запах жидкости, чтобы определить — это было не вино. Острый взгляд на бокал и пугающее:       — Развлекаешься, Ксана?        Та не ответила. Сандро, недолго думая, намотал длинные, почти чёрные из-за влаги волосы на кулак и с силой дёрнул голову женщины на себя, тем не менее сохраняя спокойствие.       Наконец ведьма открыла глаза.       — Спасибо, — женщина освободила свои волосы из захвата и, сохраняя невозмутимый вид, попыталась поднять свободную руку, что оказалось бесполезным — яд парализовал движения. — Видимо, доза слишком большая.       Сандро выхватил бокал из рук чернокнижницы и, принюхавшись, пригубил, попробовав капельку яда.       — Тривильерская ягода, душа моя? Ну-ну, — он вылил содержимое в бадью Ксаны, выбросил бокал и спокойно вытащил тело ведьмы из воды.       Парадоксально, но ядами у чернокнижников назывались любые зелья, оказывающие влияние на самого алхимика. Яд, позволяющий окунуться в сознания других людей, рассмотреть мутные последствия их действий, что величественно называется будущим, при передозировке имело неприятный побочный эффект — отсутствие полного контроля над телом, практически полное обездвиживание. Головную боль и тошноту Ксана за долгие годы практики всё же научилась подавлять, но с этим последствием принятия яда приходилось мириться.       Донеся её до кровати и опустив на одеяло, Сандро скрестил руки на груди и туманно произнёс:       — Ишкибал сказал, ты была на поверхности.       — Так и есть: была, — Ксана всё ещё пыталась двигать пальцами рук. — А потом вернулась.       — Где ты была?       — Мне нужно было кое-что узнать.       — И что же? — Сандро терял терпение.       — Если бы я действительно собиралась тебе рассказать, то не использовала бы уклончивые фразы, как ты думаешь?       — Ксана, — голос главы Культа был пугающе спокойным, — ты ведь знаешь, что Сумеречный тоннель находится рядом с османской сокровищницей, то есть, считай, под дворцом Топкапы — самым охраняемым местом этого континента?       — Знаю.       — И что мы стоим на пороге краха всего, что вкладывали в нас наши предшественники, ты тоже знаешь?       Красноречивей взгляда Ксаны был только демонстративный зевок. Красивое лицо Сандро исказилось гневом — из-за отсутствия ответов, из-за поведения этой ведьмы и из-за того, что природа наделила его таким внушительным списком навыков манипуляции, колдовства, алхимии, логики, подарила возможность встать во главе огромного культа и внушать ужас и безоговорочное повиновение одним только взглядом или словом, но обделила способностью вытаскивать информацию из Ксаны. Она была одарённой ведьмой, серым кардиналом Культа, если не брать в расчёт то, что о большей части её действий было известно самому Сандро… по мнению самого Сандро.       Однако магистру действительно сложно было отрицать влиятельность ведьмы: Ксану сложно было назвать красивой — широкие прямые брови, словно сливающиеся с густыми чёрными ресницами, куцый, с горбинкой нос, узкое лицо, большой лоб, но что-то в её повадках и жестах внушало быть в её присутствии крайне осторожным и осмотрительным. Ксана хорошо знала, куда надавить, отлично «читала» людей по их жестам и обладала вселяющей страх и парадоксальный трепет улыбкой. Её жесты были раскованными, лицо было щедро на богатые выражения и гримасы, голос был немного хриплый, но звучный и запоминающийся. Единожды увидев Ксану, никогда не забудешь её лица. И не было ещё такого человека, что смог бы вытащить из Ксаны хоть что-то.       — Ксана, — угрожающе вибрирующим голосом произнёс Сандро, приблизившись к ведьме и положив ледяные ладони на её щёки, — ты должна мне помочь. Ты ведь понимаешь это. Ты всегда должна.       Ксана показательно перевела взгляд на одну из его ладоней. Кожа под его пальцами чуть вибрировала, вызывая мерзкие мурашки.       — Неприятно? — беззлобно хмыкнул Сандро. — Потерпишь, шевелиться ты пока не можешь.       Послышался усталый и раздражённый вздох.       — Я была на поверхности, чтобы найти парочку особо сговорчивых личностей. — Сандро тотчас убрал руки с её лица и сел в кресло из чёрной древесины, вальяжно закинув ногу на ногу. — Глаза и уши этого города — обыкновенные купцы-шарлатаны. И чем хитрее они, тем больше, как ни странно, знают. Однако и разговорить их оказалось непросто: уклончивые ответы, неверная информация. В конце концов, пришлось применить Веллис. 　 Сандро с наигранным восхищением причмокнул губами. 　 — Пресвятая бездна! Ты — и воспользоваться зельем правды? Казалось, ты не поступишься своими принципами, даже если мир рухнет.       Ксана действительно пользовалась Веллисом только в тех крайних случаях, когда никакие пытки не могли выведать нужную правду. Купцы оказались хитрыми — и очень боялись боли. Однако боялись настолько, что несли полную чушь, сливали всё, кроме того, что действительно было нужно. Веллис — зелье правды, влияющее на нервы человека. Когда тот врёт, голову охватывают страшные болевые спазмы, вынуждая мозг искать иную информацию, на которую не среагирует варево.       — Они несли невозможную чушь. Иначе никак.       — И что же конкретно ты хотела узнать?       — Нам нужно попасть во дворец. Попасть на долгое время. Долгое настолько, чтобы раскопать всё о местонахождении сокровищницы, найти карту их подземелья и проникнуть туда. Проникнуть и найти потайной ход. А подземелья Стамбула велики, едва ли не больше наших родных.       Магистр скептически приподнял бровь. Ксана махнула рукой в ответ.       — Не удивлюсь, если какой-нибудь из ходов нашего нового убежища на деле окажется связан парой метров с их территориальными подземельями. Впрочем, я сомневаюсь, что ты станешь этим заниматься.       Женщина обхватила едва отмершими пальцами волосы почти у основания лба и принялась медленно заплетать косу, с каждым завитком расставляя хаотичные мысли в своей голове по порядку. Сандро, заметив, как неудобно и пока ещё больно ведьме плести косу почти с макушки ещё до конца не восстановившимися пальцами, пересел на кровать позади неё, свесив ноги и коснувшись чёрными сапогами холодного пола, после чего беззаботно взял её дело в свои руки.       — Продолжай, — спокойно отозвался он спустя несколько секунд, когда возымел полный контроль над её волосами. — Что ты выудила из торговцев? Неужели план подземелий нашла? Или… — здесь он издевательски хмыкнул, — последствие воздействия Веллиса… я имею в виду смерть, конечно же, прикончила их раньше, чем ты заметила?       — По-твоему, пока Веллис развязывал им язык, я разливала чай по чашкам? — несмотря на явное раздражение, голос Ксаны выдавал скорее её снисхождение в отношении главы Культа. Периодически она ловила себя на мысли, что магистр, сейчас умело заплетающий ей волосы, был всего лишь донельзя амбициозным мальчишкой.       — Перед смертью пленники заговорили, — продолжила она низким бархатистым голосом. Сандро тем временем завершал своё творение. — По их словам, династия, что так славится своими крепкими семейными узами, жива, пока здравствует главный визирь.       Магистр Культа, закончив с волосами ведьмы, с интересом вытянул голову вперёд, чтобы посмотреть на лицо Ксаны. Сверкающие неестественно-голубые глаза сейчас с прищуром выжигали дыру в стене напротив.       — Странное заявление. — Сандро опустил голову на плечо Ксаны и задумчиво потеребил только что заплетённую косу ведьмы. Та раздражалась всякий раз, когда магистр позволял себе подобное, однако сейчас ничего не ответила, отдав предпочтение делу.       — Паргалы Ибрагим Паша, если я не ошибаюсь, — сказала Ксана, разминая пальцы на руках и ногах, — я воспользовалась ядом ясновидения, чтобы рассмотреть его.       — И как? Понравился? — лукаво поинтересовался Сандро, насмешливо приподняв уголок губ и чуть наклонив голову, всё ещё опираясь подбородком о худое плечо чернокнижницы.       Та фыркнула.       — Внешность — это напускное, Сандро. Важно другое. Я выяснила кое-что ещё, и это «кое-что» может нам сослужить нам очень хорошую службу.       — И?       — Он христианин. Насильно обращённый в ислам.       Рука Сандро, доселе фамильярно дёргавшая чернокнижницу за волосы, мгновенно остановилась. Глава Культа вмиг посерьёзнел и заговорил гораздо более холодным голосом:       — Ты уверена? Если это слухи, всё полетит к бездне в объятья.       — Изначально и я так подумала, но яд не солжёт.       Магистр встал с кровати Ксаны и подошёл к алтарю, делая вид, что внимательно разглядывает витиеватые рукописные символы, складывающиеся в заклинания. Гнетущее и какое-то тяжёлое молчание опустилось на покои Ксаны на несколько бесконечных минут. Ведьма знала, о чём сейчас размышляет магистр, и поэтому не спешила вставлять своё слово, понимая, что он в любой момент скажет…       — Какой у тебя план, Ксана?       Чернокнижница понимающе и в том же стиле, что и магистр, чуть закивала головой, после чего глубоко вздохнула, будто собираясь с силами, и поднялась с кровати. Сандро продолжал неприязненно гипнотизировать её алтарь, не обращая внимания на то, как молодая ведьма, осторожно переставляя босые ноги, направляется к резному столу и наливает себе ягодный сироп, разбавляя его водой из кувшина. С тёмно-серой ночной рубашки Ксаны, в которой она лежала в ванне, нещадно капала вода, нарушая вновь воцарившееся молчание.       — У нас есть два пути, — медленно начала Ксана, поворачиваясь лицом к магистру, до сих пор, в свою очередь, стоявшему к ней спиной. Облокотилась одной ладонью о стол, другой держала низкий бокал, чуть насмешливо скривив губы. — Первый тебе не понравится, а второй заставит нас обратиться к Григорио.       Плечи Сандро конвульсивно вздрогнули при упоминании оного, но сам мужчина не обернулся, продолжая хранить молчание. Предсказуемая реакция. 　 Ксана продолжила:       — Здешний правитель, султан Сулейман, имеет гарем, — ведьма сделала намеренную паузу и с лукавой улыбкой продолжила: — Мне не составит труда попасть туда. Остальное, как ты уже понял, ещё проще.       Магистр медленно повернулся от алтаря к чернокнижнице. Медленно, жутко и пугающе. Голубые, почти такие же неестественно яркие, как у Ксаны, глаза сейчас излучали такой гнев, что его хватило бы, как выражаются культисты, «дважды сжечь весь рай целиком и ещё оставить на жаркое».       Ксана прищурилась:       — Самый простой способ.       Шаг. Бокал в руке ведьмы сжался чуть сильнее.       — Расставляй приоритеты, мой магистр, — издевательски протянула Ксана, выпрямляя спину и чуть вытягивая длинную шею. — Таким образом мы попадём в стамбульские подземелья быстрее, чем предполагали.       Ещё шаг, и застывшее лицо магистра бледнеет. А глаза, напротив, с каждым морганием Ксаны приобретали иной оттенок. Ярко-голубой. Шаг. Синий. Шаг. Чёрный. Шаг. Тёмно-алый. Ещё шаг. Адский — пугающе-алый. 　 — Внушительно, — безразлично произнесла Ксана, тем не менее едва не вжавшись в стол, но не от страха — магистр навис прямо над ней, — но на меня твои фокусы не действуют, Сандро.       — Мне стоит устроить тебе насыщенную личную жизнь, Ксана? — он выделил её имя с особой насмешкой, нагнувшись к её лицу и нарочито внимательно, словно с каким-то научным интересом, рассматривая её лицо. — По всей видимости, тебе не хватает острых ощущений.       Магистр грубо опустил руку на ладонь Ксаны, которой она опиралась на стол, и его глаза сверкнули. Путей отхода нет.       — Шутки шутишь? О, бездна, ты идиотка? Ксана. А, Ксана, душа моя, скажи, ты идиотка у меня? — И эта плотоядная ухмылка, привлекательная и в то же время отвратительная для такого жеста, но которую он дарит исключительно ей.       Ведьма притворно нахмурилась и наклонила голову вбок.       — Мог бы просто сказать: «Давай второй вариант», — беззаботно заметила она.       Магистр внезапно трогательно поцеловал ведьму в лоб и положил руки ей на плечи. Пылающие настоящей преисподней глаза вернули свой родной цвет, и Сандро снисходительно и как-то при этом хищно ухмыльнулся Ксане.       — И зачем же нам обращаться к помощи Григорио? Ты считаешь, если мы обратимся к нему, люди, что ходят в его храм, не удивятся присутствию практиков чёрной магии?       — Ты собираешься войти в храм и, вальяжно распахнув плащ, представиться? Или, может, прибегнешь к Запрещённому Искусству и появишься там из пламени? — помолчав и с удовольствием понаблюдав за тем, как лицо Сандро наполняется холодной яростью, она продолжила: — Или мы просто отошлём к нему какого-нибудь поборника из храма Каллисто, она как раз новых адептов набрала в прошлом месяце, и попросим вместе со своими сторонниками прибыть в Стамбул?       — И что мы ему скажем? Что ты задумала?       — Григорио — глава греческого православного хора, — начала объяснять Ксана, настойчиво отстранив магистра и пригубив бокал с лечебным сиропом. — Этот Ибрагим — не более чем обыкновенный отступник.       Сандро хмыкнул, вспомнив, что Ксана воспользовалась ясновидением, чтобы забраться в голову к этому визирю.       — Это он сам о себе так думает, хочешь сказать?       — Карты сказали, а карты не лгут.       — Ты успела разложить карты? И где всё это время был я, — скорее утвердительно-сокрушительно, нежели вопросительно произнёс Сандро. Он поправил прямой воротник своего угольно-чёрного одеяния и скрестил руки на груди. — Итак?       — Мы расставим сети там, где этот отступник не ожидает — там, где ему совесть и сердце не позволят вмешаться. Мы организуем тайный православный культ в Стамбуле. Где-нибудь в тайном месте, убежище не должно быть найдено… не им, по крайней мере.       — Как ты себе это представляешь? Османская Империя столетиями борется с «неверными» — узнав о зарождающемся культе, они его тотчас уничтожат на корню.       — Сильнее «неверных» османы боятся только чёрной магии, — Ксана старательно выделила последние слова. — Мы пустим наших лучших культистов в Стамбул. Это хорошо отвлечёт их внимание, пока мы займёмся правящей семьёй.       Идея была очень рискованной. Но Сандро хорошо понимал, что выбора у них не было. Коготь Шабаша необходимо было получить как можно скорее и как можно незаметнее, а единственный способ это сделать — отвлечь внимание жителей этого города на то, чего они не понимают и чего боятся.       — Значит, — наконец подытожил магистр низким бархатистым голосом, подняв глаза к потолку, — мы начнём с османов?       — И начнём, и закончим, Сандро, — в тон ему ответила ведьма.

***

      Пожар. Во имя Аллаха, Конья — и пожар? Вторая по значимости провинция огромной Империи — и пожар?! Хюррем Султан едва ногти не кусала от беспокойства и гнева. Селим, её маленький львёнок, её надежда и счастье, едва не погиб из-за примитивной безалаберности слуг, которые не уследили за тем, как свеча упала на небрежно убранные шторы?       — Почти двадцать лет назад было то же самое, — вздохнула сестра падишаха, стараясь хоть как-то разговорить непривычно молчащую кадину.       Морщины уже заметно тронули нежное лицо Хатидже, даже косметика не могла скрыть этого, но, к чему лукавить, уже и сама Хюррем давно не обманывала свой возраст. Обе султанши с трудом признавали, что злосчастное «число» давно переступило четыре десятка.       Горькие и неприятные воспоминания о засланной Виктории-Саадыке ворошить не было желания, потому Хюррем ограничилась кислым выражением лица. Хатидже понимающе кивнула и вернулась к вышивке.       — Съешь что-нибудь, Хюррем, — забеспокоилась она, не глядя на рыжеволосую женщину, угрюмо уставившуюся в никуда. — Наложница Селима… как там её, Сесилья, верно?       — Нурбану, — глухим голосом ответила Хюррем.       Хатидже мягко улыбнулась: хоть какая-то реакция.       — Так вот, она вроде сообщала, что они прибудут во дворец через три дня, ты напрасно переживаешь, все ведь живы.       Хюррем повернула голову, смерив султаншу хмурым взглядом. Та вдела иголку в ткань, отложила пяльцы и ложкой отрезала кусок ягодного пирога.       — Может, попробуешь?       — Не хочу.       Хатидже действительно беспокоило её состояние: их сложно было назвать близкими подругами, но интерес и какое-то отдалённое восхищение, присущее любой сестре касательно избранницы любимого брата, играли доминирующую роль в её запутанных отношениях с женой падишаха. Она была старше её: рыжие волосы тронула седина, вечные волнения и потрясения заклеймили осунувшееся лицо почти неестественной бледностью — Хюррем редко выходила на солнце и не выносила жару как таковую, почти ничего не осталось от той наложницы, которая попала во дворец много лет назад. Сгорбившиеся, совсем девичьи плечи выпрямились и сменились изумительной величественной осанкой, чуть излишняя полнота совсем пропала, как и блеск в ясно-голубых глазах — Хюррем Султан очень устала. И последнее известие её, отлучённую от всех сыновей, подорвало сильнее, чем должно было.       — Пройдём к камину? — внезапно предложила она.       Хатидже на мгновение перестала жевать и удивлённо подняла брови.       — Сейчас? Сейчас полдень, на улице тепло, зачем разжигать камин?       Но Хюррем уже поднялась с места, намереваясь привычно легко поклониться и удалиться, как принцесса остановила её.       — Давай лучше сходим в сад?       Потребовалось едва ли не тащить на себе Хюррем, пока они добрались до сада, и калфы принесли им тёплые шали. Хатидже так и не поняла, действительно ли на улице прохладно или это с ней что-то не так, но ткань всё же накинула, всё ещё обеспокоенно глядя на женщину рядом, еле переставляющую ноги.       Доля подозрения внезапно закралась в её голову.       — Хюррем, если тебя ещё что-то беспокоит, ты можешь мне об этом рассказать.       Та упорно молчала, разве что брови чуть нахмурились. Значит, за живое.       — Что-то с Михримах?       Губы рыжей женщины сжались в тонкую линию.       — Если что-то с Михримах, Хюррем, — продолжила Хатидже с большим нажимом, повышая голос, — то это уже напрямую касается меня. Она — член Династии, и, если есть что-то, что тебя так тревожит, значит, это может уронить тень на нашу фамилию.       И как резко вся нежность натуры принцессы Османов испарялась, когда речь заходила о чести семьи. Династия была всем для Хатидже Султан, поскольку была той первой ценностью, с которой она познакомилась в детстве, — была тем, чему ей внушали едва ли не поклоняться и что защищать ценой своей жизни и своего спокойствия. Это было до той степени естественно, что не вызывало никаких задних мыслей или сомнений. Как мантра, как отдельная часть Корана.       В саду по-прежнему царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы, даже птицы не пели, чувствуя напряжение, повисшее над Топкапы вместе с горем, что обрушилось на плечи Хюррем Хасеки Султан. Повелитель отнёсся к известию о пожаре в Конье с присущим ему прагматизмом и не придавал этому большого значения, радуясь, что сын жив и здоров и что он направляется в Топкапы на то время, пока дворец будут реставрировать. Два-три месяца, может больше — падишах в этом видел исключительно выгоду для молодого сына-политика. Селим не отличался особым пристрастием к военному делу, но был подающим надежды стратегом, и те дела особой важности и особого, скажем так, колорита, что накапливались в столе султана, могли быть добросовестно переданы ему. Лишним опыт не бывает.       Внезапно Хюррем напряглась, услышав вдалеке голос Фахрийе-хатун. Расслышав только обрывки фраз о том, что шехзаде Селим пожаловал в Топкапы, султанша почувствовала, как сердце заколотилось бешено и горячо, как похолодели её руки.       — Как? Селим?.. Он ведь должен был приехать только… Хюррем? Хюррем, подожди!       Кадина рванулась прочь от Хатидже Султан, которая тотчас побежала за ней и хотела остановить. И если до этого момента её состояние лишь беспокоило, то теперь османская принцесса была поражена и перепугана.       Едва высокий стройный молодой османский принц показался из кареты и протянул руку, чтобы помочь спуститься своей возлюбленной, практически тут же послышался громкий голос старшего евнуха:       — Внимание! Хасеки Хюррем Султан Хазретлери!       И прочь венценосную гордость и прямую величественную осанку тогда, когда едва не погибший сын в твоих объятьях. Когда ты крепко сжимаешь его напряжённое тело, когда слёзы дождём льются из глаз, а бешено колотящееся сердце то замирает, то ускоряет темп от одной только мысли, что сейчас она бы обнимала его обгоревшее и всё равно ледяное тело.       — Селим! О, Селим… Мой ягнёнок, мой милый, мой любимый сынок…       — Валиде? — глухо обратился к матери шехзаде, неловко обнимая её за плечи и пытаясь мягко отстранить, чтобы рассмотреть её лицо.       — Мадре, что с вами? — Хюррем хорошо помнила, как Нурбану периодически принципиально обращалась к ней так, как уважительно обращаются в её родной стране — «матушка».       Бывало, она делала венецианке замечания по этому поводу, однако сегодня целенаправленно пропустила диалектизм невестки. Кадина улыбнулась, одной рукой вытирая слёзы с лица, а другой ощупывая плечи сына.       — Слава Аллаху, ты жив, мой лев.       — Как только я почувствовала запах гари, сразу разбудила Селима, и мы покинули дворец, мадре, — с некой долей самодовольства произнесла Нурбану, приподняв подбородок.       Наконец, Хюррем перевела взгляд с сына на неё. Бесспорно, Селим был её сыном: как она заметила дочь дома Веньер-Баффо в главной зале гарема, её горделиво вздёрнутый маленький носик, яркие карие глаза и надменно приподнятые густые идеальной формы брови, так и Селим практически сразу положил на неё глаз. Сейчас мягкие угольно-чёрные волосы были фривольно распущены и практически не закрывались фиолетовым платком, стройная миниатюрная фигурка была облачена в бархатное платье цвета индиго. Отличный вкус, несмотря на столь юный возраст — девушке было всего двадцать лет. Под стать двадцатилетнему сыну. Хюррем очень полюбила Нурбану, хотя старалась этого лишний раз бурно не демонстрировать, понимая, что это может грозить в дальнейшем неповиновением и завышенными запросами с её стороны: в конце концов, венецианкой она была из высшей прослойки общества и хорошо знала себе цену. В особенности сейчас, когда являлась протеже Хюррем Султан.       — Я скучала по вам, мадре, — чуть тише и как-то робко добавила Нурбану, заметив, как замолчала валиде её возлюбленного, бегая по ней оценивающим взглядом.       Взгляд Хюррем смягчился, и в её глазах забегали лукавые смешинки. Легко расставив руки в стороны, она произнесла:       — Иди сюда, Нурбану, дай я тебя обниму.       Черноволосая девушка с великим трепетом, но тем не менее крепко обняла женщину, что в момент, когда, казалось бы, жизнь закончена, заменила ей мать. Трогательность момента насмешила наблюдавшего за происходящим Селима, сцепившего руки за спиной в привычном жесте с мыслью о мифичности и сказочности тёплых отношений свекрови и невестки.       Неподалёку показались Хатидже Султан с Афифе-хатун и Гюльфем. Предстоял новый обмен приветствиями.       Чуть позже, расслабившись и помывшись в хаммаме, сменив дорожную одежду и немного отдохнув в своих покоях, попутно разобрав вещи, Селим и Нурбану присоединились к ужину в покоях падишаха.       — Как поживают мои братья, Валиде? — начал разговор Селим, накладывая себе в тарелку разных вкусностей, приготовленных поварами специально к его приезду.       Шекер-ага помнил маленького рыжеволосого принца ещё с самых малых лет, поскольку тот был единственным, кто часто захаживал к нему на кухню вместе с Сюмбюлем-агой. Шехзаде был не в меру любознательным и, как цыплёнок, вертел головой во все стороны, когда готовились блюда к азану или приезду высокопоставленных гостей падишаха. Правда, в большинстве случаев, в середине самого интересного процесса приготовления баранины приходил Мехмед и, сокрушаясь, утаскивал с собой младшего брата.       — Джихангир и Мустафа в Манисе и пожелали, чтобы скорее всё разрешилось. Мехмед очень переживает, — ответила Хюррем. — Он очень хотел приехать, но на днях в Стамбуле случилось какое-то несчастье во время праздника, и наш Повелитель, — кадина с любовью взглянула на мужа, — попросил Мехмеда взять это дело в свои руки. Сейчас потерпевшие и подозреваемые направляются в Амасью. Баязид…       — От него я получил письмо, Валиде. Он тоже спросился о нашем здравии, — с ироничной улыбкой заметил Селим, после чего напустил псевдообиженный вид, добавив уже тише: — Правда, поинтересовался, «не подгорело ли у меня чего». И сообщил, что не сможет приехать в Стамбул, поскольку проводит ревизию нашей армии в западной части Империи.       Нурбану расплылась в вежливой улыбке. 　— А что случилось в городе? — полюбопытствовала она, отпивая щербет. Поморщившись от оскомины, добавила возмущённо, но чуть тише: — Какой кислый!       — Кислый? — тоже отвлеклась Хатидже Султан, пригубив свой стакан. — Странно, вроде ничего необычного.       — Позвать стражу, пусть проверят? — Сулейман уже отложил ложку, как Нурбану поспешно завертела руками.       — Не стоит, Повелитель, мне просто показалось.       — Не дай Аллах, отравлено… — протянула Хатидже, демонстративно отодвинув свой фужер в сторону.       Хюррем же с подозрением прищурилась, сверкнув глазами в сторону невестки.       — Так что произошло в городе? — повторила свой вопрос венецианка. Сулейман задумчиво погладил бороду, опираясь рукой о стол, и понял, что ему непросто ответить на этот вопрос.       — Сложно объяснить, — честно признался он. — Четвёртого дня в Стамбуле проходило празднество по поводу окончания Рамазана. Много народу, столы с едой, проповедники Аллаха на площадях… — султан замялся, но взял себя в руки и, откашлявшись, продолжил: — Внезапно, по словам очевидцев, двое из проповедников сняли с себя балахоны и заговорили на непонятном языке, закатив глаза. После несколько человек в толпе испражнились, один накинулся на торговца фруктами и перерезал ему горло тупым ножом.       Присутствующие забыли, как дышать. Нурбану почувствовала резкую тошноту и резко поднесла руку ко рту, усиленно сглатывая слюну. Хюррем обеспокоенно покосилась на неё.       — Нурбану? — женщина взволнованно положила ей руку на плечо. — Повелитель, простите нас.       Сесилья подняла взгляд на султана и уже отняла руку, чтобы тоже извиниться, как была остановлена его доверительным:       — Всё в порядке, хатун, поди и отдохни. Зрелище было действительно не для слабых женщин. Хатидже, помоги Хюррем и Нурбану-хатун, будь добра. Я хочу поговорить с сыном наедине.       Возражать та не собиралась. Вскоре Нурбану оказалась в отведённых ей с шехзаде покоях. Хюррем сидела на кровати рядом с глубоко дышавшей девушкой и хмуро наблюдала за тем, как она периодически закрывает глаза и морщится, подавляя тошноту.       — Кислый щербет, говоришь? — задумчиво произнесла султанша и взглянула на сестру султана: Хатидже лукаво улыбнулась. — Госпожа, я думаю, нам стоит позвать лекаря-повитуху.       — Не стоит, мадре, — слабым голосом возразила Нурбану. — Я знаю, что беременна.       — Что? И ты не сказала?       — Собиралась за ужином, но, как видите… возможности не представилось.       — Поздравляю, Нурбану. — Лукавость исчезла с лица Хатидже, уступив искренней радости. — Дай Аллах, родишь здорового шехзаде.       Сесилья сдержанно кивнула. Хюррем же сжала её прохладную ладонь и вкрадчиво спросила:       — Тебя что-то беспокоит? Помимо того, что случилось в городе.       — Я забыла ещё кое-что вам сказать, мадре.       — Что же?       Нурбану медленно перевела взгляд с кадины падишаха на Хатидже Султан, скрестившую руки на груди и очевидно ожидавшую продолжения фразы. Хюррем быстро поняла, что она имела в виду этим взглядом, и поспешила заверить:       — Всё в порядке, говори.       — Я привезла вам все те травы, о каких вы меня просили в последнем письме.       — Какие травы? — спросила Хатидже. — Для чего они?       Нурбану в ответ лишь с трудом приподнялась на локтях, вздохнула и слабым голосом позвала:       — Джанфеда!       В покои шехзаде вошла высокая, важного вида калфа. Поинтересовавшись у госпожи, чего та желает, и получив в ответ распоряжения принести «подарок для Хюррем Султан», Джанфеда поклонилась султаншам и засеменила к выходу. Вернулась она с небольшим позолоченным сундучком ручной работы. Отдав его в руки Нурбану, калфа вышла из покоев, оставив султанш одних.       — Подарок венецианского посла, посещавшего Селима где-то с месяц назад, — объяснила она, рассматривая со всех сторон большую шкатулку. — Узнав, что его главная наложница, то есть я, его землячка, весь просиял, как медный таз, и настоятельно попросил передать мне это. Впрочем, это неважно. Мадре, здесь всё то, что вы просили.       — Хюррем, зачем тебе травы? — полюбопытствовала Хатидже, сощурив глаза. — Если тебе нужны были травы для успокоительных настоек, могла бы просто попросить Сюмбюля-агу. Этим ведь Шекер-ага занимается.       — Это не простые травы, госпожа, на рынке их не купишь… — ровным голосом пояснила Хюррем Султан, аккуратно забирая из рук Нурбану сундучок, открывая крышку и внимательно рассматривая травы. Заметив среди них особо пахучую, султанша расширила от удивления глаза и быстро вытащила оную. — Как ты узнала? Я не говорила тебе об этой траве!       — Без голубого горноцвета эффекта от бурновари не будет, я подумала и положила одну меру, — равнодушно отозвалась она, беря с прикроватного столика имбирный чай от тошноты.       Хюррем ещё несколько минут рассматривала травы, после чего довольно резко закрыла ларец и как-то злобно посмотрела на невестку, зашипев:       — Ты клялась мне, что не занимаешься ворожейством, Нурбану. Клялась.       — Я… — замялась та в ответ, тщательно подбирая слова. — Мне интересна алхимия, госпожа, больше ничего. Аллах упаси.       — Нурбану-хатун, — угрожающе зашипела доселе хранившая молчание Хатидже, — ты подставляешь под удар не только себя, то и шехзаде, и всю Династию. Такой позор мы не отмоем, династию Осман свяжут с колдовством, с чёрной магией!.. Аллах отведи!       — Аллах отведи, — тихо проговорила вмиг ставшая пунцовой Нурбану.       — Ты будешь молчать об этом. Слышишь меня? Будешь молчать. И больше не станешь этим заниматься. Поняла меня, Нурбану?       — Поняла, Валиде. Но…       Хюррем злобно сверкнула глазами в сторону венецианки. Та сглотнула.       — Позвольте мне… сварить вам тот настой, ради которого вы хотели получить все эти травы?       Сесилья могла поклясться, что то, что её в тот момент практически вжало в подушки, исходило тёмной волной от Хюррем Султан.       — Нурбану, ты плохо слышала меня? — тем не менее голос внезапно стал пугающе спокойным.       — Госпожа, я понимаю, что вы думаете, и согласна с вами — упаси Аллах, кто-то узнает, чем я занимаюсь, но… Зелье ясного рассудка, о котором вы прочитали, придворные травницы и лекари сварить никогда не смогут.       Хюррем набрала воздуха в грудь, явно сдерживая гнев, который мог вот-вот вырваться наружу. Хатидже, заметив, что кадина готова сейчас бросить шкатулку на пол от ярости, быстро взяла ситуацию в свои руки и холодным голосом обратилась к Нурбану:       — Займёшься этим в моём дворце, подальше от чужих глаз.       — Госпожа… — Хюррем медленно повернулась к Хатидже, но та равнодушно отмахнулась.       — Всё будет хорошо. Если тебе это так нужно… а я вижу, что тебе это нужно, то можно и рискнуть.       — Хатидже, — мягко и снисходительно произнесла женщина. Хюррем позволяла себе подобную фамильярность, когда дело затрагивало её личные дела, — это не столь нужно.       — «Не столь нужно»? — фыркнула та. — Хюррем, ты не спишь с момента пожара в Конье, а прошло почти две недели.       — Я преспокойно обойдусь и без этого.       — Не спорь, — отрезала взрослая принцесса и, обхватив подол бронзового цвета платья тонкими пальцами, величественно села у зеркала, развернувшись к султанше и наложнице. — Я хотела обсудить случай в городе.       Хюррем мгновенно потеряла интерес к беседе.       — Мехмед займётся этим и выяснит причину произошедшего. Наверняка, это устроили неверные из пленников Капудана Паши. Не стоит так переживать.       Хатидже иронично подняла бровь.       — А что, если я скажу, что это были законные граждане Империи? — дождавшись, пока Хюррем ошарашенно вытянет лицо, она продолжила быстрее: — Ибрагим говорил, что за ними не наблюдалось никаких нарушений закона. Обычные граждане, занимались хозяйством, имели семьи, послушно посещали мечеть и платили налоги.       — Они были связаны как-то между собой? — спросила включившаяся в беседу Нурбану, отставив стакан с имбирным чаем в сторону.       — Никоим образом.       — И как тогда… — Нурбану хотела закончить вопрос, как в двери покоев постучали, и тут же в проёме показалась подвижная фигурка Сюмбюля-аги. Евнух подобострастно поклонился и с обожанием взглянул на султанш:       — Госпожи… Я пришёл от шехзаде Селима Хазретлери, чтобы узнать, всё ли с Нурбану-хатун в порядке.       Та побарабанила пальцами по одеялу, в которое была укутана почти по шею.       — Да, мне гораздо лучше, — пресно отозвалась венецианка.       — Тогда, если самые прекрасные из султанш ничего не желают, я вас оставлю…       Хатидже вздрогнула и резко повернулась к слуге, тот немного испугался этого жеста и как-то осторожно сделал шаг назад. Султанша этого предпочла не заметить и возбуждённо спросила:       — Ты был там, где это случилось? Я тебя просила сходить туда и разузнать, что сможешь.       — Я… э… — заикался евнух, переминаясь с ноги на ногу и не рискуя смотреть в глаза госпоже. — Я не знаю, как о таком говорить, госпожа…       Хатидже Султан стремительно теряла терпение.       — Говори уже, как есть, Сюмбюль!       — Это постарались не донести до главного дворца, судя по словам Кишмера-аги, у которого я специально в два раза больше рыбы купил, чтоб развязать ему язык, но вчера ночью на двух улицах Стамбула произошли… произошли…       Судя по виду Сюмбюля, он старательно подбирал правильное слово. Сначала он покраснел до ушей, затем у него запершило горло, а после и вовсе евнух покрылся какими-то странными красноватыми пупырышками.       — Это был… не то чтобы шабаш, но…       — Шабаш?! — тотчас в ужасе воскликнула Хюррем.       — В Стамбуле?! — задохнулась Хатидже.       — Это была какая-то… вакханалия, светлейшие госпожи. Разврат… даже стыдно говорить об этом, прости меня Аллах! Позор! — к концу фразы Сюмбюль-ага возмущался очень громко, возбуждённо жестикулируя и цокая языком. — Этих безнравственных развратников быстро схватили стражники, и сейчас их допрашивает Ибрагим Паша Хазретлери.       Хатидже покраснела от гнева и сжала в кулаках ткань своего платья.       — Так вот куда он пошёл, не сказав мне?       — По всей видимости, о таком и говорить стыдно, — продолжал сокрушаться Сюмбюль-ага. — Эти неверные пили и… 　— Мы предпочтём остаться без лишних подробностей, Сюмбюль-ага, — Хюррем Султан выставила вперёд ладонь, призывая помолчать. — Меня интересует, как это связано с происшествием четырёхдневной давности. 　Главный евнух понимающе закивал и самодовольно указал на себя пальцем. 　— Я всё разузнал, госпожа! О, чего мне это стоило! Этот мушмуш распроклятый старательно делал вид, что больше ничего не знает, но стоило мне пообещать скупить его товар, который ещё даже не прибыл, — так он тут же выдал всё подчистую!       Сюмбюль подошёл к султаншам чуть ближе, встав между ними и кроватью, где лежала Нурбану, и заговорщицки продолжил гораздо тише:       — Стражники этого не заметили, но четыре дня назад и вчера — перед тем, как начались все эти позорные действа, — на улицах и площади находились двое тех же людей в чёрных плащах и с капюшонами-масками. Никто их не заметил, но маленькая дочка Кишмера-аги оказалась о-очень глазастой малой! — Сюмбюль коснулся пальцем краешка своего глаза. — И именно они за десять-пятнадцать минут до случившегося возбуждённо разговаривали с теми, кто устроил всё это! А потом скрылись.       — Есть предположения, кто это? — спросила Хатидже, слушавшая с затаённым дыханием и каким-то испугом в глазах. За всю её жизнь не было подобного в Стамбуле — городе, где даже за измену мужу могли казнить.       Сюмбюль отрицательно цокнул языком.       — Как-то жутковато… — протянула Нурбану. — С чего так резко? И такие вещи… Разврат, оргии... Всё это так непохоже на Стамбул.       Хатидже зорко окинула взглядом наложницу шехзаде, подумав, что только что размышляла о том же.       — Может, стоит рассказать Ибрагиму? — спросила она.       — И что он сделает с этой информацией? — Хюррем напустила на себя безразличный вид, впрочем, в её голосе отчётливо слышались саркастические нотки. — Если эти заговорщики в чёрном не хотят, чтобы их нашли, значит, они не станут без дела разгуливать по городу в той же одежде, в которой их уже видели.       — И что будем делать? Ждать?       — Разве мы можем что-то сделать? — Хюррем тяжело вздохнула и повернулась к Нурбану. — Засыпай, уже поздний вечер, сейчас придёт Селим.       — Да. Спокойной ночи, мадре, — дождавшись укоризненного взгляда Хюррем, Нурбану широко улыбнулась и попрощалась с последовавшей за ней Хатидже: — И вам, госпожа.       Сестра султана равнодушно кивнула ей. За женщинами захлопнулись двери.

***

      Длинные коридоры освещались факелами, позволяя глубоким плавным теням гулять по настороженным лицам султанш.       — Поедете в свой дворец, госпожа? — спросила Хюррем, когда они медленным шагом направлялись в сторону её покоев. — Уже поздно.       — Не хочу, голова болит и как-то… неприятно думать о том, что может случиться по дороге, когда Аллах пойми, что происходит в городе.       Рыжеволосая кадина внезапно замолчала, сжав губы в тонкую линию. Произошедшее её очень пугало. Пожар в Конье, вынужденный переезд её сына и его беременной наложницы, разврат и убийства в Стамбуле, её непрекращающиеся кошмары… одни и те же — о том, как позади смазанная и нечёткая фигура ударяет её длинным серебряным кинжалом в спину, доходя до сердца и смачно, с каким-то садистским удовольствием протыкая его, ещё несколько мгновений наслаждаясь тем, как горячая кровь течёт по лезвию; а после легко, словно тряпичную куклу, толкает вниз, с перил, и она мучительно медленно падает, теряя дыхание, прямо на детей, с ужасом и её кровью, успевшей измазать их бледные лица, глядя на неё.       И Михримах. Проницательностью Хатидже Султан никогда не отличалась, но сегодня днём хорошо подметила, что частично беспокоилась она именно из-за неё.       — Раз вы никуда не уезжаете, — неуверенно начала Хюррем, — пройдёмте на мой балкон, мне нужно кое-что вам рассказать.       С этими словами Хюррем значительно прибавила шагу, чтобы как можно скорее оказаться в месте, где было как можно меньше чужих ушей и глаз.       — Что? О чём? — переспросила Хатидже, подбирая полы платья и догоняя рыжеволосую кадину.       — О Михримах, — сухо отозвалась та.