белоснежность;

Кай тонет в накрахмаленных простынях, чистота окружающая заставляет умирать раз в секунду и каждую последующую воскресать до степени смешения. Белизна слепит глаза и на раздирающем асфиксичном уровне контрастирует с его внутренним «я», картинка которого испещрена двадцать пятым кадром. Он зарывается в тонны воспоминаний, ощущая как грязь прошлого стекает по телу, прямиком изо рта, захлебывается этими рваными толчками прошедшего, что вязко хлюпает у его стоп, пачкая и без того темную кожу антиутопическими историями, обрывающими его линию жизни битническими идеалами. Рваные хрипы, диалоги метамодерна, пересеченные классическими воззрениями – они терялись, терялись, терялись, не пытаясь найтись, спастись, оттолкнуться от дна, вырываясь на поверхность общего светлого и кристально правильного. Чонин сознательно утопал в других таких же потерянных, цеплявшихся за его руки, голос, волосы, кожу, пачкая ее своими страхами, выдуманными сомнениями. Казалось, они умышленно создавали ареол безнравственности и пропащей преднамеренности, реабилитируя бессознательное, в котором их ждет ожидание большего, что не оправдать невозможно, но голым упорством боязненно сжечь смысловые галлюцинации, изъедающие стремления, взрощенные годами отсутствующего напора. Кажется, темная абстиненция расходится мутными разводами по хрустящим чистотой простыням, заставляя принять условные знаки, обращающие все сомнения против Чонина. Он точно уверен, что распрощался с затягивающей простотой саморазрушения еще давно, но отзвуки прошлого проходятся по натянутым до абсурда мысленным просьбам держаться, утягивая его в отсеченное «до»: смысловое, поведенческое, клиническое. Кай привыкает жить собственными установками, что помогают видеть ему будущее яркими красками, в которых нет места блужданию вдоль дороги без развилок и каких-либо выходов. Но такие дни как сегодня портят подкрепленные уверенностью выбранные ходы, буквально приказывая утонуть в губительных для целей воспоминаниях. Неуравновешенность поступков всегда отличала его исключительную способность впасть в меланхоличное желание разодрать грани прошлой реальности, отрекаясь от того, чем он был долгие годы. Чонин отбрасывает мыслеобразы, структурирующие его секундную действительность, рывком поднимается с кровати, ощущая холодные порывы уходящей зимы ветрами обдувающей полуголое тело, привнося в квартиру холодное томление из распахнутых окон в пол. Пробираясь на кухню, Кай ловит смуглыми плечами лунный свет, обволакивающий темную фигуру, что пошатываясь на ощупь, пытается не сбить коленями малочисленные углы комнат. Дотянуться до чайника, включить плиту, налить воды, вернуть на огонь – механичная отточенность действий призвана спасти от самого себя. Разрезающий густой сумрак яркий зипповский огонек, хрустящий звук подожженной бумаги и тлеющая сигарета – шаг назад в борьбе с самим собой. Головокружение усиливается, руки начинают дрожать – опора в виде кухонной стойки находится левой рукой. Чонин ощущает поясницей холодный мрамор, пропуская в легкие ядовитые вещества, прикрывает глаза – довольно щурится. Писк электронного замка, грохот железа, хлопок – посторонние звуки вносят в квартиру яркую белоснежность. Кай различает два уровня шума: собственное дыхание, шипение льняного тлеющего волокна, гудящий чайник; комнатой правее раздается тихое сбитое сопение, почти грохот падающей на пол кожаной куртки, шелестящие шаги босых ног по паркету. Его личная белоснежность появляется спустя минуту, устало падая на высокий стул за барной стойкой. Сехун обводит горящими от головных болей глазами привычный бэкграунд чониновской повседневности; рассматривает размазанный темнотой профиль, опаленные красным отблеском пухлые губы, невнимательностью устланные зрачки. - Ты опять без меня выпал из жизни, придурок? О ежится, натягивая рукава белоснежного свитера на худые запястья, утягивая ноги подальше от ледяного пола. Опирается локтем о коленку, обхватывая подбородок холодной ладонью, тяжело вздыхает. - Ким Чонин, ты моральный ублюдок, и все это знают, ага. Так что давай ты не будешь строить из себя депрессующее нечто. У меня на тебя планы еще лет так на десять точно. Кай расслабленно ухмыляется, тушит тлеющий фильтр о столешницу и подходит к мальчишке. - Я просто немного устал, моя белоснежность, - зарывается носом в молочную кожу Се, вдыхает запах улицы и сладковатые шумы пако рабан, - а тебя не было почти десять часов. Конечно, я загнался в этой пустоте без тебя. Сехун взъерошивает одной рукой серебристые волосы, что так любит Чонин, облизывает губы и спасает того словами на выдохе. - Ну так что ты на этот раз себе навыдумывал, рассказывай. Он удобнее обхватывает ногами чониновскую поясницу, немного ерзает на стуле и готовится внимательно слушать. Кристальная белизна отступает. К Каю возвращается его уютная белоснежность.