Cut my throat if I tell a lie

В лесу в канун нового года холодно, тихо и темно – ветер-пройдоха все же умудряется заползти под многочисленные слои свитеров и шныровской куртки, чтобы погреться у кого-то из ребят на груди; из звуков, окруживших небольшой лагерь, - только вой ветра, треньканье струн чьей-то гитары и негромкое шипение раскаленных углей, когда на них капает вода из ведра над костром, а крохотных звезд, щедро рассыпанных по темно-синей тряпке неба, и вовсе не видно за сизыми угрюмыми тучами. В такие вечера душа ныряльщика словно сама настойчиво просит давно знакомых всем песен, спетых нестройным хором мимо такта, картошки, выпеченной в кожуре на углях – нестерпимо больно жгущей и пачкающей ладони – и житейских историй, рассказанных каждым по очереди, сопровождающихся потрескиванием костра и общим молчанием. - Кто. Следующий. Смелее, - как обычно рублено говорит Меркурий без всякой вопросительной интонации, крепче запахиваясь в свою старую, чуть тронутую молью телогрейку, насквозь пропахшую хвоей, дымом костра и, как насмешливо поговаривают некоторые старшие, - особенным шнырским фольклором, состоящим из мудрых притч и легенд. Красно-рыжий свет от костра пляшет на его лице, отражается в чуть прищуренных глазах с сетью мимических морщин, причудливо черня смешную, но такую по-домашнему привычную и знакомую каждому африканскую бородку. – Все равно ведь. Не отвертитесь. Шныры и сами прекрасно знают правила вылазок в лес с Меркурием Сергеичем, ровно как и знают, что историю о себе – большую ли, маленькую - обязательно должен рассказать каждый из них, но все же молчание тянется как раз ровно до того едва уловимого момента, когда наконец обращается в неловкое. У всех, разумеется, именно сейчас находятся неотложные дела, которым необходимо уделить внимание - Алиса рассеянно перебирает струны гитары, хоть и декабрьский мороз нещадно кусает ее за пальцы, Сашка увлеченно ворошит палкой угли, которые раздувает Рина, словно без этого сейчас никак нельзя обойтись, а Влад Ганич вдруг заинтересовался этикеткой на банке с тушенкой, пусть и мелкие буквы тонут в темноте. - Я думал. Обстановка. Вас расположит. К разговорам, - хмурится Меркурий, а потом отбирает у Ганича консервы и начинает открывать банку, чтобы чем-то занять руки; все заворожено наблюдают, как он вспарывает металлическую крышку двумя быстрыми движениями походного ножа, - уже настолько отработанными и привычными, что не занимают больше пары-тройки секунд времени. - Я могу рассказать, - вдруг негромко говорит Наста, сидящая дальше всех от костра на узком березовом бревне; нахохлившаяся, совсем как птенец на жердочке, одетая в черный полушубок и большую черную шапку, под каймой которой сердито торчат брови-ежики, она напоминает маленькую ворону, прилетевшую на огонек обогреться, но пока остающуюся в тени. – Я лису недавно вытащила из капкана, она лапу сильно защемила, до кости. Да отсюда же недалеко до этого места, так, километров восемь-девять от Копытово к северу, точно не больше. - А она была красивая? – оживляется вдруг Лара, все это время показательно мерзнущая в слишком тонкой для таких морозов, но безумно модной крутке и, кокетливо хлопая пушистыми ресницами, в который раз выпрашивает у наивного Витяры что-то из теплых вещей – то шапку, то варежки, то огромный шерстяной шарф с торчащими нитками. Фреда, глядя на нее, презрительно фыркает, крепче запахиваясь в шнырскую куртку с поддетыми под нее тремя свитерами и принимает из рук кого-то из мальчишек большой термос с горячим чаем, передаваемый ребятами по кругу. – Я вот никогда лис на воле не видела, а хотела бы! - Я тогда неудачно вышла из нырка – берсерки заметили, пришлось прятаться с Афродитой в лесу, а берики ей в тот день болтом по ноге попали – ну, сами видели, она хромает до сих пор, - продолжает Наста, тоже отпив немного чая, обжигающего губы, нёбо и горло и игнорируя вопрос младшей шнырки. - Идем мы с Афродитой, а эта дуреха от каждого постороннего шороха как всегда дергается, на крыло бы с перепуга встала, не перевяжи я их ей; слышим – скулит кто-то негромко, почти плачет, как человек. Полезли мы с кобылкой через деревья на звук, вижу – лиса в капкане мечется, молодая еще совсем, худая, облезлая, ушки и лапы черные, в подпалинах, а рядом с ней – два рыжих комочка ползают и пищат, детеныши ее. Это я потом у местных узнала, что кто-то из копытовской шпаны свистнул капкан у деда-охотника и, видать, играя в лисью охоту, поставил их в лесу, - рыжее пламя костра на мгновение освещает лицо Насты, а ее взгляд такой злой и колючий, когда она произносит последние слова, что абсолютно всем сразу становится не по себе. Меркурий, вместе со всеми внимательно слушающий ее, еле заметно одобрительно улыбается – ребята, сидящие у костра тесным маленьким кружком, и сами не успевают заметить, как увлеклись рассказом Насты, пусть в нем, в сущности, и нет ничего необычного; нет отчаянных битв с ведьмарями, стремительных погонь и героя, в одиночку спасающего целый мир. Всего-навсего зверь, которому была нужна помощь, и всего-навсего девушка, которая помогла. - А потом что? – спрашивает кто-то из шныров первого года, не замечая, как оказался втянут в лисью историю; Алиса, увлеченная рассказом, перестает теребить струны гитары, Лара - кокетничать и выпрашивать у Витяры шерстяной шарф, а Рузя, забыв про зажатый в ладонях термос с чаем, перешедший ему от сидящей справа Рины, жадно внимает каждому слову рассказчицы. - Вытащила я ее, - просто говорит Наста, протягивая руки к костру ладонями вниз, чтобы хоть немного их согреть, - отнесла ее и малышей в укромное место, прикрыла еловыми ветками, чтобы в глаза не бросались, потратила остатки русалки, чтобы хоть немного лапу ей залечить – большая часть все равно ведь на Афродиту ушла, а то на нее невозможно было без слез смотреть, как она от этого болта мучилась. А они – и мамашка, и детеныши ее – дикие, я их на руки беру, чтобы отнести, а они вырываются, царапаются, укусить норовят; я уж пытаюсь им объяснить, что я помочь хочу, да куда там. А капкан я в Арктику отправила, - как раз, на удачу, последний пнуф в шнеппере оставался – чтобы еще кто не попался, а шпане неповадно было в охотников играть. - Это. Добрый поступок, - говорит наконец Меркурий, задумчиво покручивая свою африканскую бородку, когда Наста заканчивает говорить и затихают разговоры ребят, заметно оживившихся и бурно обсуждающих ее историю. – Ты поступила. Правильно. Животным. Помогать нужно. Кто. Если не. Мы. - Да мне-то что, а малые бы без матери остались, - с напускным равнодушием пожимает плечами Наста, давая понять, что это – самый обычный случай из ее жизни, не выбивающийся из ряда повседневных забот, но все равно заметно, что она правда рада, что совершила хороший поступок. Шныры снова начинают обсуждать только что услышанное, постоянно перебивая друг друга и желая внести и свои «пять копеек» к общему мнению; последние слова рассказчицы, тонущие в гуле нескольких голосов, почти никто и не слышит: - Только вот я думаю, что в Копытово много у кого есть лисьи капканы.