Cut my throat if I tell a lie

Когда ее лицо и сверкающее на тусклом зимнем солнце острие топора берсерка разделяет не более, чем пять-шесть сантиметров, Рина даже не находит в себе силы закричать – просто лежит на снегу с разметавшимися волосами и раскинутыми в разные стороны руками, как марионетка, и безучастно смотрит на мужчину, замершего над ней. У него ведь не мерзкая рожа монстра из какого-нибудь новомодного фильма ужасов, вскользь думает девочка, у него ведь лицо – самое обычное, человеческое: пушистые брови, карие глаза, нос с широкими крыльями, раздувающимися от дыхания; мимо такого пройдешь на улице и не обернешься. Она вспоминает слова Макса о том, что если ты можешь описать арбалет, из которого в тебя целятся, - ты в опасности, если можешь назвать цвет его оперения, – считай, ты уже не жилец; боевой топор находится так близко от нее, что девочка могла бы обвести пальцем каждый изгиб причудливой резьбы на его рукояти и прочесть гравировку. Семнадцатый век, говорит она зачем-то самой себе, потому что помнит, как они с Сашкой ходили в Оружейную палату и тот с упоением рассказывал ей едва ли не о каждом экспонате за стеклянной витриной, той самой, которую нельзя трогать руками, потому что ты знаешь, как громко взвоет сигнализация. Сам Сашка, ее милый Сашка, валяется такой же марионеткой лицом в снегу - Рина заставляет себя думать, что он просто без сознания, хотя она видела, как берсерк ударил его древком топора по затылку и видела красно-бурую, такую до мерзости и тошноты настоящую кровь, смешавшуюся со светлыми волосами. Мужчина, кажется, что-то говорит, возможно, смеется – Рина видит только его беззвучно шевелящиеся губы и молит, чтобы это скорее закончилось, потому что снег невыносимо жжет холодом голову под разметавшимися в стороны волосами, а ледяной ветер ужом лезет под куртку, чтобы погреться у нее на груди; сердце перепугано прыгает где-то в горле, а глаз кусками выхватывает то бело-серое ноябрьское небо, то черные голые деревья, то провода, покрытые льдом. «Ну, вот она, смерть», - думает девочка и почему-то глупо улыбается, когда перед взором все начинает плыть из-за внезапно нахлынувших слез; она даже не сразу понимает, что произошло, когда тучный берсерк, до этого наклонившейся над ней, как подкошенный падает вперед, подминая ее под себя и больше вдавливая в сугроб. Мир опрокидывается на нее кверху дном, хотя девочка почему-то уверена, что не теряла сознание. Очнувшийся Сашка протягивает ей холодную и липкую от пота руку, помогая выбраться, и тяжело дышит ртом, как это делает человек, долгое время проведший под водой и наконец вынырнувший; у него что-то неуловимо изменяется в лице - Рина с немым ужасом смотрит на мальчика и упускает пару-тройку секунд, прежде чем замечает в его руке хищный ножик, заляпанный кровью. Она сама, помнится, когда-то подарила его другу – вложила в такую родную, теплую, чуть-чуть шершавую мальчишескую ладонь и зачем-то поцеловала в щеку, хотя, вообще-то, хотела поцеловать в губы, да гордость не позволила. Ей, конечно, не надо ничего объяснять, она ведь не маленькая – чужая кровь не появляется просто так на вещах, взрослые мужчины не падают сломанными куклами в снег, а покидающая тебя жизнь не перестает носиться перед глазами убогим кинофильмом, снятым на редкость бездарным режиссером. Они ничего не говорят друг другу – Сашка молча и брезгливо вытирает лезвие о край выглянувшего из-под куртки свитера, так же молча, защелкнув, убирает в карман и крепче сжимает ее руку, силясь увести прочь, а девочка все не может оторвать взгляда от берсерка, теперь опрокинутого на спину. Шнырка знает, наверняка знает, что еще долго будет видеть это бело-синее мертвое лицо со щетками-бровями, большим носом и слезающей лоскутами кожей – и завтра, и через месяц, и через год. Дорожка крови берсерка, контрастно алеющая на снегу, почему-то напоминает Рине красные нитки, прошившие безобразно белый шелк (или лепестки астры, но это уже что-то слишком больное); она продолжает смотреть на тело мужчины, как зачарованная, пока Сашка наконец не уводит ее, и ей все это время почему-то очень-очень хочется рассмеяться, будто здесь правда есть что-то смешное. ** Под вечер пригородную станцию совсем заметает, а снег, сверкающий под черной тряпкой неба, неслышно скрадывает их шаги. Деревья и провода, объятые льдом, почему-то похожи на серебряную паучью паутину – Рина вскользь думает, что это сравнение она обязательно упомянет в своем романе про маркиза дю Граца, но, конечно, почти сразу об этом забывает. Последняя электричка, разрезая липкую тьму расположенным на морде желтым глазом, со свистом несется к платформе, и шныры запрыгивают в нее, не успев толком прочитать, куда она едет – ровно как и не успев купить проездные билеты. Их вагон непривычно пуст за вычетом мужчины, постоянно нажимающего выпуклые кнопки крошечного телефона в своих руках, и сидящей у окна в трех рядах от них девушки-студентки в смешной шапке и с пестрым рюкзаком, задремавшей в неудобной дурацкой позе, как это умеют делать только студенты и работяги. Рина крепко-крепко держит Сашку за руку – все еще холодную и напряженно сжавшую ее собственные пальцы – и, положив ему голову на плечо, мерно покачивается вместе с поездом. Он негромко бормочет, что все закончилось, что вьюга занесет их следы, что это была самооборона, он бормочет – но шнырка поставила бы свою жизнь на то, что мальчик и сам в это совсем-совсем не верит. Тусклая желтая лампочка в центре грязного потолка трещит в предсмертной агонии, на стене их вагона - цифры «02» со сползшей с «ножки» двойки краской, словно мерзкие красные нитки, словно кровь человека, который хотел убить, а в итоге убили его. Рина старается не проигрывать в голове эти слова, – «мы убили» - а ржавый запах с ножа, затылка и рук почти выветрился, почти стал глупой, какой-то абсолютно нереалистичной фантазией, почему-то одновременно пришедшей им обоим в голову. Рине почему-то кажется, что, наверное, в следующий раз, если между ее лицом и острием топора окажутся сущие сантиметры, она уж точно сможет закричать.