Cut my throat if I tell a lie

Гай вот уже какое столетие терпеливо собирает свой собственный новый мир по молекулам, по крупицам, будто нанизывая на неподатливую грубую нитку бусины-судьбы, в суетливом хаосе расшвыренные по разным частям вселенной. Его детище разрастается день ото дня, все сильнее заболачиваясь, утопая в жиже, грязи и мелких человеческих грешках, потрошащих изнутри и съедающих заживо. Спустя столько лет Гай уже даже не пытается запоминать лица-лица-лица ведьмарей, шныров и вендов, смешивающиеся для него в единую массу; главы фортов со временем сменяют один другого, подсевшие на псиос инкубаторы дохнут в агонии, пронося в этот мир нового эльба-паразита, лишь он один – неизменное звено, эдакий вечный знаменатель, который невозможно исключить из уравнения, как бы ты ни старался. Гай не думает, что вершит судьбы, творит историю и черт знает что еще; среди мешанины событий и людей он видит лишь свою цель, конечный результат, приближаемый с каждым днем, медленно, по капле обращающийся в плоть и кровь. У него уже давно не дрожат руки и не сжимается что-то там внутри, спрятанное в костяной клетке ребер, когда нужно подписать смертный приговор и сломать чью-то (очередную) жизнь, потому что все вокруг – просто расходный материал, коэффициенты a-b-c; черт возьми, он сам уже давно не человек. Гай взбирается вверх по лестнице из трупов и голов и вгрызается в чужие глотки, потому что сила – единственный эффективный метод; Гай давит на нужные рычаги, дергает за нити марионеток, пока они не порвались, а крестовина не треснула, и переставляет шахматные фигуры с клетки на клетку, игнорируя все существующие правила и нормы, будто бы в мире, который создал он сам, кому-то есть дело до морали и прочих нравственных атавизмов. Он давно уже усвоил одну простую истину: если создать еще два ШНыра, три, пять или даже десять, все равно не хватит людей и не хватит закладок, чтобы уберечь этот мир от болота и от всей этой грязи, накапливающейся и топящей с головой – это ведь просто вопрос времени. И, что самое страшное – эту истину давно уже усвоил не только лишь Гай. * Кавалерия уже (почти) привыкла к тому, что ни на одной из съемных квартир с самого рождения сына они не задерживаются дольше месяца; маленький Руслан путает временные адреса в бесконечных подмосковных поселках-деревнях, разросшихся вокруг ШНыра, и имена очередных сердобольных хозяек жилья, помогающих утром собрать ему рюкзак в школу, потому что мать может навещать его только по вечерам. Каждый день женщина кутается в неприметную куртку мужа и наматывает на шею толстый колючий шарф, пряча лицо, каждый день она боится обнаружить в квартире убитую хозяйку, выкинутые из шкафов вещи, разорванные шторы и обивку на мебели и записку на столе, сообщающую, на что ведьмари готовы обменять ее сына. Но Руслан всякий раз сидит за столом, включив настольную лампу и поджав под себя ноги, и решает заданные на дом задачки по математике; мать несколько долгих секунд стоит в дверном проеме, будто не веря в реальность происходящего, а потом на ватных ногах подходит к мальчику и осторожно, будто тот вот-вот обратится в пыль, гладит его по голове. Все-таки Гай очень милосерден, давая им хоть немного времени на (относительно) спокойную жизнь, не вынуждая постоянно находится в бегах и прятаться по подъездам и магазинам, считая минуты и постоянно ожидая, что за ними вот-вот придут. Кавалерия знает, что все это безумие или прекратится через девять лет, если Руслан будет выбран золотой пчелой, или не прекратится никогда. Мальчик не знает, почему и от кого они прячутся; «Злые люди хотят, чтобы я приносила им волшебные камни», - однажды просто отвечает ему женщина и, вообще-то, совсем не врет. Ее жизнь из черно-белой зебры уже давно успела превратиться в шахматы с разноцветными клетками, и женщина даже не успела уследить, когда это произошло. Кавалерия знает, что если однажды по какой-то причине выберет неправильную клетку, не упрячет, не убережет, весь этот маленьких хрупкий мир сломается окончательно, и она уже точно не сможет собрать его обратно. И все-таки она раз за разом делает новый ход. * Гай не успевает заметить, когда его идеальная, до мелочей отточенная и слаженная система фортов, баррикад и стальных стен в первый раз дает сбой; когда все раз за разом идет не по плану, а бусины с грубой шерстяной нитки, так старательно собираемые им столетиями, рассыпаются в разные стороны. Кажется, именно тогда Школа Ныряльщиков впервые слышит об этой Анне… об этой Рине, безрассудно и стремительно обращающей в прах все, чего только ни коснется, а может, и гораздо раньше, когда он совершил самую большую ошибку в своей жизни и на одно короткое мгновение убрал руку с пульса, думая, что у него и так все под контролем. Только правда-то ведь в том, что никакого контроля уже давным-давно не существует, и Кавалерии кажется, что это единственная открытая рана Гая, из которой все еще сочится кровь. Они оба день за днем строят новый мир, они оба разрушают его же по молекулам, по мельчайшим деталям, потому что уже просто не могут остановиться. Гай идет по головам, оставляя за особой отвратительный след из чужой буро-красной крови, искореженных тел и сломанных судеб, Гай воплощает в жизнь свою заветную мечту, ведь если и мечтать, то - как там говорится - «только лишь о великом», верно? Кавалерия не уверена, хочет ли она знать, какой следующий ход сделает Гай, но, во всяком случае, он уже почти перестал делать вид, будто все вот-вот не развалится на куски, будто бы с исчезновением этого мира в болотной жиже не исчезнет и он сам. - Что готовит нам день грядущий, Лерочка? – она все также с отвращением отводит глаза, избегая пересекаться с ним взглядами, а он так привычно и правильно глумливо ухмыляется, отбрасывая с лица длинные темные волосы; Кавалерия узнала бы эту гримасу из тысячи чужих или, если надо, - из миллиона. – Что будет завтра с тобой, твоими шнырятами, всеми нами? Все, что она может сейчас – посмотреть ему прямо в лицо и прошептать, как сильно она его ненавидит и ненавидела все это время, ведь, если честно - вот бы и ей самой это знать.