Cut my throat if I tell a lie

Иногда Дайни навязчиво кажется, что кости в ее теле разом сломались, а потом все, как одна, неправильно срослись обратно, будто тот, кто оказывал ей первую помощь, нарочно что-то сделал не так. В каком-то смысле, пожалуй, это так и есть, и пестрый балетный старичок, когда-то давно протянувший руку продрогшей от дождя и холода студентке, сладко улыбаясь и заговаривая зубы, на самом-то деле сломал ей запястье. Ведьма гадает, сколько лет — месяцев, правильнее говорить «месяцев» — ей осталось, и размышляет, стоит ли писать матери прощальную записку. Один раз она читает о мужчине, которому достаточно снять свои очки, чтобы стать другим человеком — хотя, конечно, читает всего лишь в описании к какому-то романчику, потому что сидящая на соседнем сиденье в электричке девушка задремала и положила к себе на колени книгу тыльной стороной обложки вверх, закрыв ее и заложив страницу пальцем. Тогда ведьма в первый раз — и, вообще-то, единственный — думает, что ей просто нужно стащить с шеи свои костяные бусы и запрятать их поглубже в ящик стола, чтобы снова стать просто Верой Максимовой, просто обычной студенткой меда, которая спит в лучшем случае два часа в сутки, не знает, как пережить сессию и который год плотно сидит на кофеине, как на игле. Черепки с бус неприятно холодят ладонь, в которой зажато украшение, а в уши впервые за долгое время врывается звенящая тишина; эльб дает Дайни пять минут, чтобы она поверила, будто бы вдруг произошло чудо, а потом ведьма снова сквозь все преграды слышит, как тихо хрустят хрупкие мышиные косточки в подвале их дома. Она никогда раньше не думала, что вокруг нее столько мертвых костей, будто бы те тянутся за ней вереницей, и боевая ведьма Дайни за три года уже успела уже к этому привыкнуть, но домашняя маленькая Вера — нет. У каждой кости свой собственный звук, будь то крик или тихий, едва различимый шепот: птичьи, например, негромко щелкают, а собачьи обычно издают нечто, очень похожее на вой. Человеческих останков, правда, почти нигде нет, разве что на кладбище и, еще даже не успевшие превратиться в бескожный скелет, — в местном овраге на краю поселка. Вере было лет восемь, когда та девушка с соседней улицы ушла из дома и не вернулась, пропавшей бедняжке — что-то около семнадцати, вряд ли больше; «папочка, пожалуйста, отпусти меня, папочка!» — надрываются ее кости, и ведьма бежит оттуда, ни разу не оглянувшись. Дайни думает, как бы было хорошо, имей она возможность избавиться от своего дара, выдрать его из себя с корнем и где-нибудь похоронить. Чужие кости в ее голове надрывно воют, хрустят, кричат и стонут, ее собственные — уже еле-еле хрипят, разрушаясь, окончательно иссыхая; бесполезные, такие опостылевшие бусы с порванным шнурком падают на землю, а черепки ломаются и рассыпаются в пыль. Правда-то ведь в том, что в тот день три года назад Белдо сломал ей только запястье — все остальное она успешно сломала сама.