Cut my throat if I tell a lie

Лет с четырнадцати фантазия Ани почти без изменений рисует бежевые шелковые простыни и заботливые сильные руки опытного взрослого мужчины, который лет на двадцать старше нее; со временем красивая картинка все обрастает подробными деталями, у кавалера появляются темные зачесанные волосы, жесткая линия рта, грубо очерченные скулы и след от обручального кольца на безымянном пальце правой руки. Позже она может назвать марку одеколона, которым тот пользуется, сорт любимого кофе и то, что же стало с его прежней супругой (будто бы эта информация имеет какое-то значение). Теперь же Рине очень стыдно за это перед Сашкой, пусть тот ничего и не знает, но она упорно оправдывает себя тем, что все придумалось задолго до него и до ШНыра, когда девочки из ее класса в частном лицее на перемене обсуждали, кто в кого влюблен из мальчишек, а Анечке нравился отец какой-то одноклассницы — и, если честно, она вряд ли когда-нибудь вспомнит, чей именно, да это и неважно. В ее снах про мужчину-идола всегда навязчиво пахнет гарью и дымом, но ни Аня, ни тем более Рина не придают этому какое-то особое значение. Рина совсем не боится огня — во всяком случае, ей так кажется. Реальность всегда куда глупее, чем слишком ладная девчачья картинка; у нее было так и с первым поцелуем, когда в мыслях упорно крутился рыже-желтый закат, шелест травы и ветер, играющий в волосах, хотя на самом деле Сашка поцеловал ее, дождавшись, когда в пегасне не останется никого, кроме них и лошадей, прижав к деревянной, все еще пахнущей олифой стене, а над ухом опасно жужжали осы из огромного грязно-серого гнезда, свитого под крышей в нескольких метрах над ними. Рина тогда еще смутно подумала, что, скорее всего, как-то по-другому и не могло быть, во всяком случае – не у них; она так упорно убеждает себя, что это лучше скрывающегося за горизонтом солнца и свистящего ветра на заднем фоне, что в какой-то момент правда начинает в это верить. В первый раз у них и вовсе нет никаких простыней, не то что шелковых, лишь жесткие стебли сена, которые торчат воинственными иглами и больно колют тело даже сквозь накинутое сверху покрывало; Сашка несколько раз переспрашивает, действительно ли она этого хочет, и бережно гладит ее по волосам и целует в шею, но это не отменяет факта того, что потом он неуклюже наваливается на нее всем телом, мешая нормально дышать, а двигаться в едином ритме у них так и не выходит. Рине скорее больно, чем приятно; ей даже сразу после хочется расплакаться и рассказать об этом кому-то, но Яра еще не вернулась из нырка, а лучшего советчика-слушателя вряд ли сейчас найдешь, поэтому шнырка просто одевается и скрывается в девчачьей спальне, так ничего и не объяснив. На следующий день Сашка в знак извинений приносит ей большую шоколадку и блочные тетради для писанины про маркиза дю Граца, (Рина видела такие в супермаркете на Сетуни по акции «три по цене одной», когда они там были вместе на прошлой неделе, но даже не делает вид, что так быстро их узнает) хотя она ни о чем не просила. Было бы даже забавно, думает шнырка, решайся все проблемы шоколадом и бумагой; сеновал же теперь вызывает у нее странные, не самые правильные ассоциации, от которых она вряд ли избавится в ближайшее время. Запахи гари и дыма, которых нет, уже наяву заполняют ноздри, и она трясет головой, чтобы те улетучились. Во второй раз выходит лучше, и Сашка стягивает с нее джинсы и расстегивает бюстгальтер куда проворнее, чем до этого, будто последние несколько дней упорно тренировался в чем-то подобном, а Рина целует его в плечо и грудь там, где на коже цветут синие и багровые синяки после недавнего спарринга и тяжелого камня, кинутого в их сторону кем-то из пьяной копытовской молодежи в прошлый четверг. Когда она внезапно просыпается среди ночи и, не одеваясь, вылезает из разбитой ими в нескольких километрах от ШНыра палатки, он в полусне на ощупь накидывает шнырке на плечи свой свитер, высунувшись по пояс наружу, а потом снова проваливается в кромешную темноту. Рина почему-то думает о том, что любимый одеколон мужчины из мечты Сашке бы точно не подошел, кофе у них только растворимый, да и никаких колец, оставляющих следы, они оба не носят, даже дешевой бижутерии (тем более бижутерии). Она еще долго смотрит на звезды на темной небесной тряпке, и рассеянно треплет рукава свитера, завязанные на груди в некрепкий узел; ветер приносит издалека запах дыма и жженой газетной бумаги, но шнырка решает, что кто-то просто плохо потушил костер. Мужчина-идол целовал ее во сне несколько лет, а Сашка целует ее сейчас. Самое главное отличие, думает Рина, состоит в том, что вечно ледяные руки того человека все эти годы больно жгли ее бедра, позвонки на спине, шею и грудь, Сашкины же — бережно, с трепетом пересчитывают ее родинки, с которых можно рисовать небесный атлас, и убирают волосы, неаккуратно падающие ей на лицо, будто бы они могут им чем-то помешать. Сухой жар опаляет ей легкие, лезет в ноздри и хватает до мерзости горячими пальцами за горло; Рина просыпается среди ночи и слепо вглядывается в темноту, но почти никогда не различает ничего, кроме девчачьей спальни, в очередной раз поставленной палатки или (хотя, конечно, уже давно «и», а не «или») — контуров все еще спящего Сашки. Она даже рада, что и отец той одноклассницы, и мужчина-мечта все это время были безымянными – когда знаешь имя, проще привязаться; что бы ни произошло, Сашка совершенно точно не будет тем, кого шнырка забудет. Рина не боится огня; правда, она не учитывает, что горит практически все — если знать, как именно сжигать и набраться терпения. Сено обычно вспыхивает почти сразу, стоит только поднеси к нему зажженную спичку, и горит очень быстро, бумага — ничуть не хуже, человек — больше часа. Воспоминания, в свою очередь, — никогда.