Cut my throat if I tell a lie

«Bitterness is filling me A cold dawning Shattered lives and broken dreams Withered like leaves»

Когда Рина на себе утаскивает Гамову из копытовской аптеки, тускло мигающей блеклыми дешевыми лампочками, ей больше всего на свете хочется во что бы то ни стало проснуться от всего этого ночного кошмара; да что там, ее мозг даже не сразу верно анализирует, кого девчонка видит перед собой. Евгения выглядит жалко, неумолимо жалко с потрескавшимися от холода синими губами и серо-фиолетовыми кистями рук с белыми выпирающими косточками, словно стремящимися прорвать слишком тонкую для них кожу. У нее не попадает зуб на зуб и пляшут бело-синие губы, она морщится, хрипло, рвано дышит и сильно зажмуривается; Гамовой больно: ей немилосердно жжет, разъедает глаза морозом, как будто она только-только смеялась до слез или очень горько ревела, а едкая угольно-черная тушь жгла и мерзко щипала веки, не жалея ни глаз, ни ресниц. Гамова повисает на девчачьем плече, а Рине вдруг самой же становится грустно-смешно от своей дурацкой, неуместной придумки: господи, какая-то там нелепая тушь – да здесь, на ветхом, полуразвалившемся чердачке! «Господи»?! Чушь-чушь-чушь-чушь-чушь, глу-по-сти. Рина зло и резко щиплет себя за руку, скользит влажными пальцами по веснушчатой коже, царапает себя ногтями, чтобы чуть-чуть отрезвить и еще раз смотрит на бессильно свернувшуюся калачиком Евгению, уткнувшуюся затылком в хлипкую стену чердака, разметав смешные кудри спутанных черных волос, липнущих к потрескавшимся губам. Не надо быть гением или каким-нибудь там умником, чтобы догадаться, что Гамова сейчас холоднее и тоньше стекла, но Рина все равно садится перед ней на корточки и то ли от упрямства, то ли еще почему касается островком запястья лба Евгении – белого и почти фарфорового. Запястье и ладонь, а потом и руку по локоть пронзает сотней крохотных иголочек, обжигает холодом; шнырка дергается, ее пробирает до костей, до самого позвоночника (она почти ясно видит ледяную костлявую руку, проводящую пальцем у нее по спине под курткой и свитерами), Евгения же почти не реагирует, дыша на синие руки и крепко-крепко прижав коленки к груди. Рина смотрит на ее белые губы и потухшие чуть раскосые глаза и ей хочется до хрипа кричать и раздирать ногтями ближайшую же стенку чердака, если и не лица каких-то абстрактных людей, всплывающих вдруг в ее усталом, замерзшем сознании против ее воли. Глу-по-сти. У-ми-рать. Рина хочет видеть в ведьмарке ту жизнь, что была в ней раньше. И Рина кричит. - Дура! - полубезумно орет на Гамову шнырка, орет с чувством и с обидой – усталой и бессильной, хватая ту за руки – тонкие, костлявые и почти птичьи - и тряся. – Дура, почему не мне позвонила? Я бы прилетела, дура, дура, дура! - У меня термобелье, - безучастно бурчит Гамова, упрямо кусая губы и отводя взгляд, но до Рины долетают только отдельные нечленораздельные звуки – только то, что она хочет услышать сама. – Хорошо, я виновата, - Евгения нехорошо усмехается, а больной белесый пар срывается с ее губ, легким облачком окутывая ветхий, полуразрушенный чердак, побитый и покалеченный временем, холодом и ведьмарской гиелой-альбиносом. – Но неужели ты смогла бы что-то сделать? Замершие губы Гамовой ехидно прыгают, контрастно чернеют спутанные кудрявые волосы, обрамляющие узкое бело-синее лицо, блекло сверкают темные, чуть раскосые глаза, совсем недавно еще полные гордости, насмешек и яркой жизни. Евгения хрипит и кашляет, прижав руки ко рту, а Рине живо представляется, как трещат ребра в груди у Гамовой и как они ломаются изнутри – грязно-желтые, до кровавых следов рвущие ее кожу и холодное модное пальто.

«I cut my throat I cleanse my soul A servant who has failed his master Next station now the gallows pole Falling down towards disaster»

У Рины кровь, застывшая и бурая, – на руках, губах и в голове, у Гамовой – в глазах; в ее узких темных зрачках пляшет по одной взволнованной Рине – маленьких, немых и жалко-слабых. Рины машут руками, в беззвучном крике открывают и закрывают узкие, тонкие рты, слишком карикатурные и смешные. Эти крохотные, бессильные Рины безразличные, не интересны Евгении – она безучастно смотрит на светло-русые волосы той, на воспаленные глаза и на резкие, суетливые движения, на тупые взмахи руками и на мелькающие в почти что нервном припадке руки. Гамова протягивает руку и касается пальцами одной из Рин – большой, осязаемой и очень теплой. Живая Рина перестает кричать и испуганно смотрит на ведьмарку. Живая Рина тоже поддается вперед и протягивает руку в ответ. Обе совсем упускают момент того, как Рина закрывает собой Гамову, словно невольно стараясь защитить, уберечь ту от всего мира. И они обе совсем опускают факт того, как Евгения смыкает свои птичьи руки на спине шнырки, как утыкается носом в ее русые, такие же запутанные волосы и как наваливается на ту всем телом, прося помощи и защиты. Маленькие беспокойные Рины замирают, перестают махать руками и кричать. Больной, сломанный, иррациональный мир Гамовой пестрит в резких движениях, складывается в пеструю глупую мозаику и расфокусируется обратно, разбиваясь на крохотные детальки. Все еще стучат зубы и все еще в бешенной пляске кривятся уголки сухих, успевших замерзнуть, губ. - Я вылечу тебя, согрею, спасу, - одними губами твердит Рина, бесконечно долго проводя руками по спине ведьмарки и представляя все те же ломающиеся грязно-желтые ребра и запекшуюся буро-алую кровь, пускающие трещины от одних только неосторожных движений. Как ощущает потом Рина, губы у Евгении оказываются ледяными и сухими и, еще, - как будто солеными от слез, хотя шнырка ведь помнит, что сегодня Гамова точно не плакала. И Рина готова клясться, что в ее глазах сейчас можно прочесть только одно – «Вытащи меня отсюда».