я тебя нарисовал

Темная ночь, город только начал погружаться в сон. Как вдруг, раздалась тихая, завораживающая мелодия, которая доносилась с улицы, объятой мраком. На другом конце переулка горел легкий огонёк, который постоянно передвигался в руках умелого молодого парня. Он, в этот темный вечер, был удивлен такому большому количеству зрителей, которые были восхищены прекрасным владением огнем этого удивительного парня с немного смуглой кожей, на которую бросал тень один из огненных шаров. У него были волосы цвета воронова крыла, которые едва были видны, потому что сливались с темной стеной, которая была позади него. Глаза были двумя черными, непонятными и жирными точками, которые ты даже имея стопроцентное зрение, никогда не разглядишь. В глазах зевак, которые еще не разошлись по домам, и не завершили свой вечер очередным дерьмовым ток-шоу, горели восхищенные огоньки. Они совершенно забыли, что такое настоящее уличное искусство, ведь за все это дерьмовое время, которые они проводят парясь над ненужными бумагами, и делая вещи, которые ненавидят, они не могут в полной мере насладиться той красотой, которая их окружает, которой пропитан каждый уголок такого прекрасного города, как Лондон. В череде всей этой суматохи, все думали только о том, что, святое дерьмо, этот парень был невообразим. Он делал плавные движения руками, в которых находились два шара, объятых огнем. Люди, которых привлекло внимание движение с улицы, с удивлением смотрели в окна в надежде поближе рассмотреть на то, что он вытворял. Некоторые, даже не поленились выйти из своих квартир, и плевать, что они были в одних халатах и домашних тапочках. Он сделал что-то с огнем, отчего тот погас. Все застыли в изумлении, потому что это было слишком неожиданно. Но в тот же миг, как все начали понимать, что продолжения, возможно, не будет, тот снова каким-то невообразимым движением зажег два факела, которые были у него в руках, и поджег какой-то темный предмет, который лежал по середине тротуара. Некоторые поморщились от некого непонимания того, что происходит. Огонь разгорался с большей силой. Парень снова начал показывать свои 'огненные' навыки. Он плевался огнем, поджигал себе рукава, и держал огонь в своих ладонях, положив факел на землю. Все это сопровождалось удивленными вздохами зрителей, и шокирующими взглядами. Они перешептывались и ловили каждое движение парня, чтобы не упустить что-нибудь важное. Он закончил свое шоу, когда стрелки часов были уже на одиннадцати, а жители этой улицы потихоньку расходились по домам. Тихо потушив огонь, он собрал свои вещи, и пошел прямо по улице, зажигая сигарету, которую держал между зубами. Этот вечер он провел, безусловно, хорошо, но не чувствовал себя лучше. Всю ночь, парень проходил по городу, только изредка встречая пьяных подростков, и каждая такая встреча доходила чуть ли не до драки, а все из-за его дерьмового характера. Ведь Зейн Малик, будет совсем не Зейном Маликом, если не ответит что-либо на оскорбление. Встретив рассвет, как обычно на крыше высотного здания, он решил, что пора идти в университет, чтобы нарисовать очередную глупую и бесформенную фигуру. Ведь помимо увлечением 'огненной клоунадой'(как называл это искусство, его отец), талантливый паренек ходил в университет искусств, чтобы раскрыть до конца свои таланты. Зейн иногда пел, иногда и рисовал, но то, что он делал с огнем, все это - было тем, чем он занимался ежедневно, и было абсолютно плевать на то, что его руки иногда были в страшны ожогах, да и не только руки. Но весь этот универ, и образование, было тем, чем он занимался "иногда". Проще говоря, ему было плевать на чье-то мнение, или удивленные взгляды своих сокурсников. Пф. Еще чего. Но у него был талант. Он сидит напротив пустого листа бумаги, держа в руках простой карандаш, пытаясь придумать что-нибудь, чтобы от него отстали все эти люди. Что можно нарисовать, чтобы у тебя потом не было каких-либо проблем с психологами и прочей мутью? Конечно, что-нибудь позитивное. Эта мысль проникла в голову к нему совершенно внезапно. И чем больше он думал, тем больше ему хотелось рисовать. Взяв карандаш, Зейн провел им по бумаге, перенося свои мысли на всеобщее обозрение. Он рисовал, стирал, и снова рисовал. Все, казалось, ему странным. Снова он рисует странного человека, и снова ему ничего не нравится. У него ничего не получается, от злости он вырывает лист и бросает его куда-то в сторону, и снова берется за карандаш. Он рисовал, и рисовал, стараясь в точности перенести тот образ, который возник у него в голове на бумагу. Он рисовал волосы, которые мягко приподняты к верху, и находятся в легком беспорядке. Красивый лоб и брови, и когда дело дошло до глаз, он нарисовал безупречные глаза, которые смотрели в сторону. Он продолжил рисовать нос, скулы, румянец на щеках и в конце он нарисовал безупречную улыбку, которая могла бы просто осветить целый мир. Зейн немного отодвинул свою работу, чтобы посмотреть на нее издалека. Все было отлично, идеально и прекрасно, но эта изумительная улыбка, меркла на фоне бесконечно печальных глаз, которые, как показалось художнику, обязательно должны быть голубого цвета. Зейна все устраивало. Устраивал весь этот бардак, устраивало свое безнадежное состояние, и устраивал этот рисунок, неизвестного парня, который показался ему самым удачным портретом за все пятнадцать лет практики.