Я буду с тобой, мусор

— Я спрашиваю ещё раз: как давно начались эти частые потери сознания?       Стоя за довольно хлипкого вида ширмой, одевался подросток. Простенькая потёртая серая толстовка скрыла жутко выпирающие рёбра, которые сложно было списать даже на обычную мальчишескую худобу. Он вздохнул. Конечно же, он не хотел быть таким щуплым, однако, помимо упования на собственное телосложение, его голова была забита ещё n-ным количеством и более важных проблем. Знал ведь, что врач задаст этот вопрос, тут к гадалке не ходи, потому был готов. Влезая на эти чертовы весы, заколол волосы тяжелой серебряной заколкой, сжал кулаки и весь подобрался. Он даже создал целую подборку всех возможных ответов и отговорок, но в итоге решил воспользоваться самым действенным методом.       Что дело плохо, Суперби понял ещё тогда, когда первый раз рухнул на одной из подработок после двухнедельного кровотечения из носа. Хотя, нет, всё полетело к чёрту после того падения в метро прямо в руки к врачу. Кому-то это показалось бы везением, но только не парню, который из-за «излишней заботы» шатенки-лекаря вылетел с работы на автомойке. Зарплата была мизерная, но ее исчезновение смогло пошатнуть и без того отвратительное положение подростка. И вот теперь он третий раз за месяц сидел перед этой жуткой женщиной-тираном в белом халате.       В принципе, как таковых проблем эта дамочка устроить не сможет. Она не врач, и он не в своей поликлинике, в которой, к слову, был пару лет назад. Сейчас к Миуре наведается главврач, сделав выговор, мол, она слишком долго принимает пациента, и девушке ничего не останется, кроме как отпустить Скуало. — Итак? Отвечать врачу он ничего не собирался, всё так же молча высиживая время. Сейчас этот треп кончится, и Суперби вновь сможет улизнуть. — Ску, — начала было девушка, и сама понимая, чего добивается её «пациент». А пациент был не из самых сговорчивых: ей приходилось самолично отлавливать этого паршивца на подработках, угрожая его боссам проверками заведений и прочими неприятными процедурами, чтобы они немедленно отправили работника на медосмотр. Врач не понимала, как можно настолько халатно относиться к собственному здоровью. При первой встрече этот парнишка чуть не угодил на рельсы, потеряв сознание. — Ладно, скажи хотя бы, ты спишь? — Разумеется, сплю, — фыркнул подросток, откидываясь на спинку стула. — Часа два, — утвердительно сказала Миура. — Нет, — протянули ей в ответ, возводя глаза к потолку. — Ясно всё с тобой. Ты же в курсе, что не можешь работать сразу в трёх местах одновременно? — А я и не одновременно. — Не огрызайся, ты понял, что я имею ввиду. — …и не в трёх. — ЧТО?!

***

      В глубине души Скуало понимал, что ему следовало поговорить с врачом, она ведь вроде как действительно хочет ему помочь, даже выискивает его на работе, вмешивая в это администрацию. Может, он бы и поговорил с ней. Может. Если бы было желание. А может, если бы не эта усталость, копившаяся с того самого дня, когда он потерял отца, работая на четырёх работах, чтобы собрать нужные средства на лекарства матери, которая, впрочем, через какие-то жалкие полгода последовала за своим мужем. Легче от этого не стало. Из-за путаницы с документами их дом отошёл государству, и последний из семьи Суперби оказался на улице. Вообще, у подростка ещё была сестра, но она покинула родительский дом, когда мальчику было пять лет. Где она, с кем она и как она живёт, Скуало предпочитал не думать. Он не испытывал к сестрице ненависти или злости. Просто не видел смысла забивать свою голову мыслями о той, чье появление на данный момент при любом раскладе никак не изменит его жизнь. У мальчишки просто нет времени на это. Ни времени, ни сил.       Каким словом можно описать мальчика? «Живой»? Саркастично. Даже слишком. Последнее время кем-кем, а живым себя Суперби не чувствовал. Неделя за неделей он разрывался между семью работами. По две в будние дни — ночная и дневная смена; ещё две в выходные и три на дом. Хотя, как «на дом». Начнём с того, что дома у Скуало не было. Да и зачем, если он то и дело постоянно пропадает на работе. В праздники же он отсиживался в одном из заброшенных чердачных помещений. Несмотря на всё это, со стороны было сложно сказать, что Суперби был слабым и истощенным, — об этом говорила только его худоба и извечные синяки под глазами — работу молодой человек выполнял прекрасно и всегда в срок, потому его и держали, закрывая глаза на возраст и наличие фальшивого разрешения от родителей.       Суперби Скуало был сильным и не позволял себе вызывать жалость и сострадание к своей персоне, даже намёки на них. Он предпочитал лгать, обманывать и умалчивать о своей жизни. Это вошло в привычку. И уж тем более подросток не собирался рассказывать какой-то женщине в белом халате о том, что окружающий мир больше не играет теми же яркими красками, как в детстве, когда его отец был жив и мать здорова, когда не приходилось думать о том, где заработать хотя бы копейки, чтобы можно было платить взятки консьержу, который пускает его на чердак дорогостоящей высотки с воистину волшебным видом, где можно немного отдохнуть и на жалкое мгновение забыться в рисунках. Где можно раствориться в палитре красок, на которые уходит добрая половина всей зарплаты. И пусть только на плохо освещенном чердаке, пусть только кистью на полотне, но он может управлять. Пусть хоть что-то он может контролировать и хоть где-то он может быть услышанным и понятым так, как ему хочется. Без лживых взглядов, полных жалости.       Картины — это то, что дарует ему надежду и силы. Силы встречать новый день, кажущийся неподъёмным грузом. Силы бежать по жизни и не оборачиваться. Только не оборачиваться.