Трудности перевода

***

      Если говорить начистоту, то в ресторане... эм, забегаловке? В этом японском общепите я сидела за столом с лицом, на котором была отражена мысль "я ни хера не понимаю", но, поскольку японцы с этой чисто русской эмоцией знакомы не были, никто особо не переживал. Кроме меня.       Дело в том, что я терпеть не могу суши. Да и вообще, в отличие от большинства моих соотечественников, не писаю кипятком при виде традиционной восточной кухни. Мне бы мяса, картошки, борща, как бы показательно стереотипно это ни было, но жрать сырую рыбу, намотанную на рис с водорослями?! Нет уж, увольте. Супчики у них тоже так себе, на любителя, а я не любитель. Я требовательный и опытный жрец.       Место, в котором мне предстояло отужинать, более всего напоминало огромный зал с длинными и не очень столами, рядом с которыми стояли довольно удобные лавочки с небольшими плоскими подушками. Во главе стола стояли широкие табуреты, на которых при желании могли поместиться и двое. Помещение было очень светлое, чистое, выдержанное в светло-салатовых тонах с вставками темного дерева. Красиво, по-своему, конечно, и для глаза весьма приятно.       Места за нашим столом были заняты в соответствии с закономерностью "кто успел, тот и сел". Акаши сидел во главе стола, по правую сторону сидели Кисе, Аомине, Кагами, по левую сторону — Мур-чан, моя скромная персона и Химуро. Тетсу с Момои умудрились вдвоем усесться напротив Акаши, т.е занять позицию главы стола с другого края.       Кагами с Аомине, громко ругаясь и отнимая друг у друга меню, пытались что-то доказать бедняге блондину, который с видом "я же не рыжий, так почему вдруг крайний?!" пытался отмахнуться от них своим меню.       Акаши... ну, честно говоря, с этим чуваком у меня в голове как-то не особо вязалось и складывалось. Во-первых, потому что официально нас никто не знакомил, во-вторых, он со мной принципиально напрямую не говорил, даже не пытался контактировать, в-третьих, для него меня, кажется, не существовало. Думаю, не ошибусь, если скажу, что для него я что-то вроде досадной временной помехи. Как надоедливый предмет интерьера, как занавески, которые кто-то из родственников приволок и повесил в общей гостиной. Они есть, они раздражают, но через какое-то время всем надоедят или кто-то купит новые, а эти старые снимут и уберут с глаз долой.       В целом, Акаши, пожалуй, отнесся ко мне никак. Хотя, если судить по тому, что я успела увидеть за день, он не очень эмоционален и наверняка у него чудовищная выдержка. Стоит заметить, что в своё время я бы валялась у его ног, поскольку была падка на такой тип характера, потому что подобная выдержка — показатель невероятных манер и воспитания, а еще... я восхищалась такими людьми. Я считала, что они сильны духом, раз могут позволить себе такую роскошь, как внешнее безразличие. С возрастом это прошло. С возрастом пришло понимание, что всё гораздо сложнее.

***

      — Со мной что-то не так? — Сейджуро скользнул взглядом над меню и столкнулся с полным скорби взглядом русской, рассматривающей его так откровенно и внимательно, что поневоле становилось неудобно. Серо-голубые глаза на долю секунды расширились от нахлынувшей паники при столкновении с его прямым взглядом, а следующий, уже вопросительный взгляд она адресовала Химуро. Брюнет, отвлекшись от барного листа, послушно перевел.       — Да нет, все в порядке, — получив свой перевод, ответила девушка, Татсуя с некоторым запозданием дублировал её речь, делая диалог чуть более осмысленным и возможным, — просто восхищалась.       — Чем же?       — Статью, — ехидно откомментировала вопрос русская, однако на переведенное слово Сейджуро так изысканно удивленно изогнул бровь, что казалось, в момент, когда она приподнялась, весь мир был опущен и унижен в едином порыве, — выдержкой. У меня в свое время был пунктик на людей с пустым взглядом и идеальными манерами.       — Честный ответ на грани хамства и полное отсутствие такта, — Акаши, закрыв меню, аккуратно положил его на край стола и сложил руки перед собой, сцепив ладони в замок, — это тоже, пожалуй, восхищает.       — Вам бы еще шляпы с перьями и шпаги, — фыркнул прислушивающийся к разговору Кисе, — тоже мне, беседа мушкетёра и кардинала.       — Неплохое сравнение, Рёта, — кивнул Сейджуро.       — Это шутка была, — поморщился Кисе, — забавная.       — А я говорю серьезно.       — Ты всегда говоришь серьезно, Ака-чин, — Мурасакибара тоже отложил своё меню, — иногда даже слишком серьезно.       — О чем они? Ты... ты сюда жрать пришел или переводить? — русская, которую незаметно выкинули из беседы, отобрала меню у Химуро, который под шумок вновь попытался сбалансировать свое питание, и сунула его себе под задницу.       — Лана, что за детский... как его, ох, — брюнет пощелкал пальцами в попытке нащупать слово, — ах, точно, что за детский выходка?       — Детская выходка, — автоматом поправила его девушка, — зато действенная, даже во взрослой жизни.       — Конечно, какой воспитанный и взрослый человек полезет под чью-то попу доставать меню? — страдальчески возвел глаза к потолку Химуро. Мурасакибара, особо не напрягаясь, за торчащий угол выдернул из-под Ланы меню и протянул его другу, который под ехидным взглядом блондинки уже успел пожалеть, что озвучил свой последний вопрос.       — Предатель! — обличающе ткнула пальцем в сторону гиганта русская. Тот деликатно подвинул её палец в сторону от своего носа и притянул девушку за плечо поближе к себе, кивком указывая в открытое меню, — чего? И что тут... э... пельмени? Это пельмени? Они что, серьезно?!

***

       Предложенное моему вниманию блюдо, вернее, страничка в меню была посвящена традиционной русской кухне (даже перевод на корявый транслит под названиями был), но, если честно, судя по картинкам, японцы понятия не имели, чем питаются россияне и как это на самом деле выглядит. Единственное, что мне удалось опознать, так это соленые огурцы и квашеная капуста, и то, видимо, потому, что сие являлось повсеместно распространенным гарниром, а не только у моих земляков.       Пельмени, которые я, кстати, даже заказала по приколу, выглядели, как идеально вываренные шарики с мясом внутри. Понятия не имею, как японцы это делали, но до пельменей этой фигне было очень далеко. Так далеко, примерно как банану до арбуза. В целом, ужин проходил в довольно тихой, даже семейной обстановке, если бы я понимала своих спутников.       Даже громкие Тайга и Аомине, после того, как получили еду, вели себя довольно прилично. Оглядев спокойно ужинающих японцев, я с опаской посмотрела на японскую версию русских пельменей, после чего наткнулась взглядом на столовые приборы. Палочки. Ага...       — Приятного аппетита, — пожелал мне Химуро, заправски орудуя теми самыми палочками в миске с супом.       — Угу, и тебе, — отрешенно ответила я, поднимая палочки со стола и кивая в сторону Мур-чана, — и ему тоже.       — Спасибо, и от него тоже.       — Ага, — окончательно выпала я из реальности, сейчас в моем мире существовала я и они — палочки. Осмотревшись и более-менее сообразив, как другие держат этот диковинный столовый прибор, я попыталась повторить чужие действия, но первая пельменина выскользнула из рук вместе с одной из палочек. Воровато оглядевшись и убедившись, что этого никто не видит, я вновь приладила её между пальцем и попыталась взять пельменину. Та опять выскользнула.       Да твою дивизию! Плюнув на всё, я кровожадно вогнала палочки в бок пельменине, нанизав её, как шашлык на шмпур, и с видом "так оно и делается" отправила её в рот, но прожевать не успела, встретившись взглядом с Рётой, который, поперхнувшись, закашлялся.       — Химуро, — блондин помахал рукой, привлекая внимание переводчика, — скажи ей, что так делать нельзя, это не прилично.       — А что она? — Удивленно отставил в сторону уже пустую миску с супом брюнет и перевел взгляд на сидевшую рядом меня. — Лана, ты что, не умеешь держать палочки?       — Ну, прости, у нас в России принято есть руками, — не удержалась я, продолжая накалывать пельмени, — ну, или можешь меня теперь называть Лана Цепеш, Лана Дракула, ибо мне нравится насаживать пельмени на палки.       — Он же людей на колья сажал, — не сразу догнал сравнительную составляющую шутки Химуро, вздрогнув, когда я в очередной раз воткнула палочки в бок пельменя, — ладно, суть уловить.       — Умница, — похвалила я его, огромные лапищи взяли мою руку и потянули в сторону, — эй, эу, Мур-чан, ты чего? Ты куда? Э... ладно, а зачем?       Мурасакибара, вынудив меня развернуться к нему, уселся на лавочку боком, перекинув вторую ногу через край, и, держа мою ладонь, вынудил слегка согнуть её ковшом, разделив верхние два пальца и нижние, как-то хитро просунул туда палочки. После чего показал тоже самое в своей руке и подвигал ими. Я честно попыталась повторить и едва не уронила всю конструкцию. Мурка попытался переложить палочки по-другому в моей ладони, но номер не особо удался.       — Наверно, это немного не мое, может, мне ложку дадут, если попросить? — поинтересовалась я. — Раз тут так принципиально держать палочки правильно.       — Не столько принципиально, сколько, ну, просто на тебя косились с других столиков, — ответил за Мур-чана Химуро, я огляделась: многие японцы, сидевшие за соседними столами, действительно спешили отвести глаза от нашей компании.       — Любопытные такие и, главное, тип незаметные, — фыркнула я, — иностранцев никогда не видели?       — Видели наверняка, но им это не мешает удивляться тому, что ты приехала в их страну, не ознакомившись с самими простыми обычаями.       — Не фига себе простой обычай, да это же издевательство какое-то, — я подняла руку с палочками чуть повыше и попыталась ими подвигать, вновь едва не уронив, после чего перехватила так, как мне было удобно и вновь воткнула в еду, — какое мне вообще дело до того, что обо мне подумают люди, которых я вижу в первый и последний раз?       — Дело твоё, — пожал плечами Химуро и, глянув мне за спину, удивленно вытаращился, моментально растеряв свой дружелюбно-спокойный вид, — А-Атсуши, ты-то куда?       Я обернулась. Мурасакибара, не мудрствуя лукаво, ел рис с мясом, держа палочки в кулаке, таким образом имитируя ложку. Недолго думая, я повернулась к Татсуе спиной, тоже перекидывая ногу через лавочку, из-за чего наши с гигантом колени соприкоснулись, все-таки места тут было не особо много, особенно для такой-то позиции, и, подмигнув гиганту, взяла со стола миску с пельменями.       — Вы что... эй, а я? — не сразу осознал, что происходит, брюнет, глядя на наш импровизированный кружок "держащий палочки не по-человечески".       — А что ты? — бросила я через плечо, смягчая фразу улыбкой, чтобы это звучало как дружеский подкол, а не попытка нахамить. — Ты зануда.       — Я не зануда, — забывшись, на японском возмутился Татсуя.       — Ты зануда, Муро-чин, — спокойно подтвердил Атсуши, на что брюнет недовольно насупился и даже руки на груди скрестить попытался. Привлеченный диалогом Аомине оторвался от опустевшей тарелки и, похлопав себя по прессу рукой, любопытным взглядом прошелся по необычной позе сидящих напротив.

***

      — Это что еще за уединение в компании? — Рёта, отставив в сторону тарелку, в свойственной ему добродушной манере улыбнулся тому, как сидели русская и центровой Поколения Чудес.       — У нас клуб по интересам, — спокойно ответил гигант, не отрываясь от еды. Сидящая напротив девушка, впрочем, тоже была увлечена, как казалось, только своей тарелкой.       — А что за клуб?       — Не умеющих и не желающих держать палочки нормально, — наябедничал Химуро, с видом оскорбленной невинности наливая себе чаю из чайничка в чашку.       — Так, этого, видимо, в клуб не приняли, — усмехнулся Кисе, беря со стола зубочистку и прикусывая кончик, просто так, забавы ради, чтобы чем-то себя занять, — и каковы условия вступления?       — Их нет, — пожал плечами Атсуши, — мест в клубе всего два.       — О-о-о-о-о, — потянул блондин, — собственнический инстинкт?       — Лавочка маленькая, — хмыкнул Мур-чан, — а твоя версия бестактная и беспочвенная, Рё-чин.       — Не называй меня так, а? — забавно наморщив нос, попросил блондин, — звучит странно, лучше что-нибудь другое выбрать.       — Нет.       — Что нет?       — Просто нет.       — Да-а-а-ай-чи-и-и-и, — Рёта требовательно пихнул в бок свой "свет", — он меня обижает, сверни ему лицо набок.       — Сам сворачивай, — отмахнулся Дайки, пытаясь дотянуться через стол до чайника, который Химуро эгоистично пододвинул к себе.       — Но ты же мой "свет", — возмутился блондин, — а значит должен прислушиваться к своей "тени", ибо я твоя темная сторона-а-а-а-а, у-у-у-у...       — Ты призрак почившей совести, — не остался в долгу синеволосый.       — Твоей почившей совести, кровопийца, — загадочно шевеля руками, провыл-прошептал блондин и, не удержавшись, заржал.       Акаши в который раз обвел всю компанию задумчивым взглядом. Не то чтобы он не видел их такими. С момента, как разрешился их спор и после того, как они заключили пакт на попытку снова стать командой, да, на баскетбольном поле, все было прекрасно. На площадке и на тренировках эти ребята были продолжением друг друга. Неразделимые. Все. Но вне игровой площадки им всё ещё чего-то не хватало. Общая цель и устремления были не в состоянии вернуть былую крепкую дружбу, и это ощущалось, витая в воздухе легкой недосказанностью. Чего-то не хватало, но чего именно капитан команды Поколения Чудес все никак не мог уловить, хотя очень старался. Однако сегодня все было немного... иначе?       Сейджуро посмотрел на блондинистый затылок сидящей к нему спиной русской, которая, нанизав на палочки пельмень, протянула его Мурасакибаре с протяжным "а-а-а-а-м", видимо в попытке так его угостить. Чтобы сок не капал, она аккуратно подставила ладонь с салфеткой. Рёта, возмущенный тем, что его так не кормят, начал теребить Дайки, который попытался парировать это нападение шуточкой, что "членистоногих" он не кормит с рук. Кисе, осознав шутку, попытался придушить синеволосого, тот, в попытке увернуться от него, задел Кагами, и на правой половине стола воцарился хаос, в котором Рёта и Тайга пытались придушить сидящего между ними Дайки. Татсуя демонстративно пил чай и снимал на камеру телефона "казнь над Аомине", обещая залить это на Ютуб.       Губы красноволосого помимо воли дрогнули, левый уголок дернулся, как у раздраженной собаки. Улыбка вышла мимолетной, немного неестественной, секундной. Слишком давно не улыбался, забыл как это.       Куроко, наблюдавший за Акаши, опустил голову, улыбнувшись своим коленям.       — Тетсу? — Момои удивленно посмотрела на голубоволосого. — Тебе плохо? Опять болит?       — Все хорошо, Сат-чан, — подняв голову, произнес молодой человек, — возможно, так сразу не видно, но сегодня я очень доволен.        Девушка склонила голову к плечу, не понимая, о чем говорит Куроко, но, пожав плечами, отложила это на потом. Тем более, что за столом происходили такие события, наблюдать за которыми было крайне уморительно. И, судя по тому, как косились на них все остальные посетители забегаловки, необычно и забавно это было не только для неё.

***

      Выйдя из заведения, мы дружной толпой направились в сторону метро. Я по пути вытрясала из Химуро подробности о жизни моих новых знакомых. Как выяснилось, жили они почти все в одном доме, который принадлежал фирме отца Акаши. Дом он предоставил им на время обучения в университете, за что Сейджуро теперь частенько катался с ним на различные сделки не как наблюдатель, который рано или поздно займет его место, а как полноценное действующее лицо. Грубо говоря, за домик красноволосому приходилось нефигово так впахивать на батю.       Тетсуя и Момои жили отдельно, снимая небольшую квартирку и мотивируя это тем, что они молодая пара и им полезно. На деле же, как подумалось мне, они просто не хотели жить в дурдоме, а в том, что в доме, где обитали баскетболисты, покоя не было, я была уверена на все сто процентов.       Когда мы вышли из метро, оказалось, что дождь, который загнал нас в забегаловку, закончился, а солнце опустилось за горизонт, уступив место луне и первым робким звездам, проглядывающим сквозь разрывы туч.       Кстати говоря, жили ребятки не так далеко от меня, где-то минутах в двадцати ходьбы в другую сторону от той баскетбольной площадки, где я познакомилась с Атсуши. Который, кстати, снова вызвался меня провожать. Химуро хотел было пойти с нами, но от этой затеи отказался, поскольку Акаши, как я поняла, тактично ему напомнил, что он должен убраться на кухне, поскольку не сделал этого с утра.       Момои радостно пожала мне на прощание руку, Тетсуя повторил её жест, но с более спокойным лицом, Тайга, впрочем, тоже от этой процедуры не увиливал. Кисе и Аомине рвались в провожатые, судя по переводу Химуро, они пытались аргументировать свое поведение тем, что Мурасакибара (!!!) слишком беззащитный и безобидный, но Акаши быстро их срезал тем, что убираться надо не только на кухне, а они в общем-то тоже обещались следить за порядком в доме. Я сдержанно хихикала, слушая пересказ-перевод Химуро, поскольку Акаши мне напоминал этакую Фрекен-бок, у которой Малыш и Карлсон внезапно оказались не в парном комплекте, а в дублированном парном комплекте.       Мы с Мур-чаном не спеша шли по улице, старательно обходя лужи по разные стороны и молчали. Не клеился у нас как-то разговор. Без переводчика. Хотя, если честно, даже говори мы на одном языке, разговор все равно не клеился бы. Такое часто бывает: в шумной компании говорить легко, а остаются люди наедине и все... и тишина. Потому что как-то немного неловко только-только познакомившимся людям навести мосты и укрепить их.       Я оглядела очередную лужу, преградившую мне путь и, решив её не обходить, взяла разбег в пару-тройку шагов и попыталась перепрыгнуть, но не угадала и звучно плюхнула кедами в воду.       — Твою мать, — красочно обрисовала я ситуацию, чувствуя, как мокнет замша, а вместе с ней и носки.       Чуть впереди меня приземлился Мурасакибара, поднявший тучу брызг в луже, которая находилась передо мной, а не в ту, в которой уже стояла я. Я удивленно на него воззрилась и, не выдержав, рассмеялась, смахивая со своей щеки капли:       — Вот мы с тобой два неудачника, а? Я плюхнулась в лужу ибо недолет, а ты плюхнулся в лужу, ибо перелет.       — Не рассчитал, — вздохнул Атсуши, поворачиваясь ко мне.       Я показала ему указательный палец. Японец непонимающе нахмурил брови. Добавила к указательному средний. Он слегка покачал головой, продолжая хмуриться. Добавила безымянный и сорвалась с места, взметнув за собой новую тучу брызг. Мурасакибара непонимающе повторил мой жест: один палец, два пальца, три пальца. Потом на него снизошло озарение — он понял, что это был отчет до старта и помчался следом. И очень быстро догнал, что, кстати, обидно, черт побери, но увы, неизбежно и очевидно.       Поймав меня за ворот майки и остановив движение, Мурасакибара накинул на меня свою толстовку, которую ранее нес в руках, а меня закинул себе на плечо, как трофей, и спокойно прошёл мимо нужного дома, что вызвало с моей стороны нездоровое подозрение, что дело попахивает похищением с целью выкупа или вообще... продажей органов!       — Эй, Шрэк, — я попыталась как-нибудь вывернуться, чтобы заглянуть в его бесстыжие глаза, но он передернул плечами и подкинул меня так, чтобы было удобнее нести, — куда мы идем хоть?       — Судя по интонации, это был вопрос, — произнес Атсуши, который, видимо, тоже смирился с тем, что мы друг друга не понимаем, а говорить все равно хотим, — хочу кое-что тебе показать.       — Ну, может я хоть своими ножками пойду, нет?       Судя по тишине в ответ, идти ножками мне не грозило, ровно как и смотреть на дорогу, по которой мы двигались. Точнее, мне хотелось смотреть вперед, но глаз на заднице у меня предусмотрено не было. Надо будет выдвинуть как-нибудь папе такую претензию и посмотреть, что он ответит. Наверняка офигеет от уровня логичности такого обвинения в родительской некомпетентности.       Увлекшись размышлениями на тему, как бы загнать отца в угол, я чуть не окочурилась от неожиданности, когда ощутила под ногами твердую землю. Подняв глаза на Мурасакибару, я открыла рот, чтобы высказаться на тему того, что похищать людей нехорошо, но тот молча развернул меня за плечи на сто восемьдесят градусов и все шутки остались невысказанными, застряв где-то в глотке на уровне не сформировавшихся в предложения слов.       Мы стояли на довольно крутой, высокой насыпи около тяжелых, толстых бетонных ограждений. Возможно это был осыпавшийся карьер, с которого просматривалась довольно приличная часть засыпающего города. Небо отсюда казалось бесконечным, подсвеченные луной рваные тучи пропускали свет звезд, а лежащий под ними город отзывался светляками окон, продолжая создавать сказку бесконечной цепочки огней, где-то на горизонте сливающихся воедино. Пустынный мост — банальная, но очень притягательная проза нашей обывательской жизни.       — А тут здорово, — минуты через две наконец произнесла я, делая попытку оседлать ограду, однако мой провожатый довольно ловко поймал меня под локоть и потянул обратно, видно намекая, что идея не самая классная.       — Лана, так делать опасно, — покачал он головой.       — Видимо, моя идея посидеть, свесив ножки вниз, тебе не очень нравится, нет в тебе романтики, Атсуши, — вздохнула я, понимая, что во мне романтики тоже нет, потому что мысль о том, что одета я в толстовку, которая раза в три больше меня, а в ботинках хлюпает вода, меня веселила, не давая всерьез воспринять очарование момента.       — Нет у тебя инстинкта самосохранения, — в унисон мне вздохнул гигант и, все еще придерживая меня за плечо, поднял взгляд. Я, пожав плечами, тоже посмотрела. В конце концов, какая разница, как любоваться прекрасным видом, когда есть с кем это разделить? Есть такие вещи, о которых нельзя рассказать, ими можно только поделиться. Именно это и сделал Мурасакибара. Разделил со мной момент. Первый вечер в Японии, когда мне не хотелось злиться и внезапно захотелось спать. Кажется организм наконец-то смирился со сменой часовых поясов и активно сигналил об этом.        Повернувшись к Атсуши, я показала веселую пантомиму на тему "я хочу домой спать": демонстративно позевав и прикрыв пасть кулаком, я сложила ладони и, прижав их к щеке, изобразила спящего человека, после чего пальцами показала идущего человечка и крышу над головой.       Мур-чан понаблюдал сей театр одного актера, усмехнулся и кивнул головой в сторону дороги. Мы не спеша пошли туда, откуда пришли, вернее, откуда меня принесли. На обочине в темноте улице что-то хрустнуло, нервно вздрогнув, я уцепилась за локоть своего провожатого, а когда дорогу нам перебежала серая кошка, едва не взвыла от досады, представив, какой трусихой в его глазах могла показаться.       Доведя меня до дома, Мурасакибара пожал мне руку и, уже закрывая дверь подъезда, я заметила, как он полез в карман доставая телефон. Мда, видимо этот Акаши всю жизнь им контролирует на данном этапе. Надо будет расспросить Химуро поподробнее о том, что их всех связывает.       Стоило мне закрыть дверь квартиры и, скинув мокрые кеды, осознать, что толстовку Атсуши забрать забыл, как в дверь забарабанили. Весьма сдержанно, но все же.       Открыв её, на пороге я узрела парнишку росточком с меня, который молча протянул мне пакет, на котором русскими буквами было написано "Зайкина". Приняв пакет и даже выдавив из себя "аригатоо", я невежливо захлопнула дверь перед парнишкой и, не удержавшись, раскрыла пакет прямо в прихожей.       Вот тварь...       Это была последняя мысль перед тем, как хорошее настроение меня покинуло.

***

      Аомине стоял, притаившись за углом возле лестницы, и прислушивался, сжимая в руках швабру. Крадущийся по коридору Кисе прижимался к противоположной стене спиной, примерно догадываясь, где затаилась коварная вражина.       — Попался!       Швабры со стуком скрестились, будто мечи, а парни, радостно улюлюкая, азартно продолжили ими махать, прыгая по коридору в сторону кухни, где Химуро мыл посуду. Брюнет, узрев на своей кухне "рыцарский турнир", возмущенно зашипел, на всякий случай прикрывая собой уже вымытую стоящую на тумбочке партию тарелок. Акаши, сидевший за кухонным столом в офисном кресле с ноутбуком и проверяющий присланные отцом документы, покосился на фехтующих на швабрах дураков, бегающих вокруг его стола, и, покачав головой, оттолкнулся от него ногой, отъехав в дальний угол ближе к окну. Он уже давно понял, что в большинстве случае бороться с Дайки и Рётой бесполезно, они как маленькие дети, вроде слушают, но не всегда слышат, покаянно кивают, а сами озорно переглядываются и пытаются отвесить друг другу щелбана каждый раз, как он повернется к ним спиной.        Повзрослевший раньше своих товарищей Сейджуро частенько чувствовал себя воспитателем в детском саду. Настолько остро и близко к сердцу он принимал ответственность за находящихся рядом с ним людей. Хоть и понимал, что они уже тоже не маленькие мальчики и способны сами о себе заботиться и отвечать за свои поступки.       — Акаши, попроси их прекратить! — наконец не выдержал Татсуя, снимая фартук, комкая его и демонстративно кидая на стол. Сейджуро неопределенно пожал плечами, мол, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не ножницами.       — О-о-о-о, мамочка недовольна, — затормозив возле дивана стоявшего у стены, Дайки плюхнулся на него и, кинув на пол швабру, сложил руки над головой в характерном жесте, — я в домике!       — Какой еще домик! Это же не салочки! — возмутился блондин, но тоже кинул швабру и, осмотрев диван, но не обнаружив там свободного места (Аомине старательно разлегся так, что при желании там с ним и Дюймовочка теперь не поместилась бы), прошествовал к холодильнику и, взяв бутылку с водой, уселся за стол, закинув на него ноги. Химуро побурел, но Рёта поспешил его утешить. — Пол мы помыли, а носки я чистые надел. Серьезно.       — Почему это я мамочка? Почему не папочка? — Химуро старательно протер тарелку чистым полотенцем и, критически изучив, поставил на полку.       — Потому что папочка вон сидит, — Дайки кивком головы указал на ковыряющегося в ноуте Сейджуро, — папочка работает, мамочка посуду моет, все по канону.       — Дайки, ты такой... — начал было Татсуя, но закончить не успел.       — Философ? — радостно включил "угадайку" Рёта.       — ... придурок.       — Понял, да? Я у мамочки любимый сын! — заключил Кисе, ставя минералку на стол.       — А я у папочки, — попытался парировать Аомине и, откинув голову, посмотрел на Сейджуро, — да, пап?       — Нет, — спокойно отозвался Акаши, синеволосый скорчил моську из разряда "никто меня не любит".       — Значит, я у папочки любимый сынуля? — возрадовался Кисе, торжественно глядя на Дайки с лицом "ну что, выкусил?".       — Нет, — так же не отрываясь от своих дел, отозвался красноволосый.       Дайки приложил палец к губам, чтобы блондин помолчал и показал на уши, намекая, что Сейджуро сейчас в другом мире и ничего не слышит, а отвечает автоматом:       — А мамочку папочка любит?       — Нет.       — Что значит "нет"? — тоже чисто автоматически, из чувства противоречия возмутился Химуро, после чего осознал, что ляпнул и раздраженно, едва не отколов ручку, поставил чашку на полку. "Сынули" бесстыже расхохотались. Хлопнула входная дверь.       — О, Атсуши, а чего так долго? На чай заходил к русской? — коварно поинтересовался Аомине, когда гигант вошел на кухню.       — Мост показывал.       — Воу-воу, — Рёта, чьи ноги Атсуши смахнул со стола, удивленно уставился на Мурасакибару, подавшись вперёд, — романтика, все дела?       — Просто показал красивое место.       — А оно с этого обычно и начинается, — проинформировал его блондин, — красивое место показал, потом интересный фильм, потом интересный диван, а с утра интересный завтрак и такси.       — Рёта, твоё потребительское отношение к женскому полу волнует меня, — не остался в долгу Атсуши и, подумав, добавил, — иногда. Однажды ты так сделаешь с хорошей, неглупой девушкой и будешь очень сожалеть об этом.       — Я очень надеюсь, что хорошую и неглупую я распознаю раньше, чем сотворю что-то подобное, — серьезно отозвался Кисе, вновь пытаясь закинуть ноги на стол, — к тому же, с хорошей за два свидания до финиша не дойдешь, разве нет?       — Дело говорит, — согласился Химуро, в тайне радуясь, что тему с мамочкой и папочкой замяли.       — И кто это там поддакивает? — подал с дивана голос Дайки. — Еще один избалованный женским вниманием самец?       — Дайки, — Кисе насмешливо погрозил ему пальцем, — ты бы тоже так мог, стоит только захотеть, девушек достаточно и вокруг тебя.       — Не, у них формы не те, — насмешливо отбил эту подачу Аомине.       — Ну да, ну да, формы не те, — Татсуя наконец прекратил протирать посуду и занялся заваркой чая; брюнет относился к той категории людей, которым жизненно необходимо было занимать руки и быть при деле почти всегда, — а на деле, небось, ждешь ту самую, единственную, а?       — Жду, — не стал отпираться Ас Поколения Чудес, — а кто её такую, ту самую, единственную не ждет?       На кухни воцарилась мёртвая тишина. Все задумались над образом той самой единственной. Сейджуро даже ноготь от усердия на мизинце прикусил, правда ему образ "той самой" затмили биржевые сводки, которые не очень-то радовали глаз.

***

       Свет в комнате был погашен. Лежавший возле футона прикрытый ноутбук тонкой полоской света, от силы в пару сантиметров толщиной, освещал пол. В открытую балконную дверь задувал прохладный ветерок, задевая легкие тюлевые занавески с причудливым узором, смешиваясь с теплым комнатным воздухом, заставлял зябко поджимать ледяные пятки. Дождь за стеклом выстукивал только ему понятный, замысловатый ритм, сбиваясь с него с каждым новым порывом ветра.       Я лежала в темноте, бездумно разглядывая потолок, в надежде, что на нем появится ответ на вопрос, которого не существовало. Это очень сложное и одновременно глупое чувство: жаждать получить ответ на вопрос, который ты не придумал. Отвратительное чувство того, что мир тебе что-то задолжал, а ты позабыл, что именно.       И вот ты мечешься, кидаясь из крайности в крайность, требуя:        — Отдай мне это! Это мое! Отдай это мне!       А мир удивленно разводит руками и отвечает:       — Что именно я тебе должен отдать?       Ты замираешь, но, ни секунды не раздумывая, вновь произносишь:       — Не знаю, но это мое! Отдай!       А мир молчит. Он, может, и рад был бы отдать мне "это", да вот только я не говорю что. Я и сама не знаю что. Знаю только, что это "мое", и жизнь без "этого" слишком никакая. Безрадостная, бесцветная. Глухая.        Перевернувшись со спины на живот, я наткнулась взглядом на пакет с университетской формой, который принес курьер. Там лежала она. Причина моего недовольства и поганого настроения. Новая, весьма приятная на ощупь и наверняка удобная... спортивная форма университета. Два комплекта. Никаких пиджаков, блузок, юбок, брюк. Ничего такого. Спортивные штаны, толстовка и чертовы леотарды, которые в первом порыве злости мне хотелось сжечь, но делать этого я не стала. Потому что разводить костер в квартире было бы недальновидно, а на балкон я выйти не могла потому, что шел дождь. Сожжение ненавистной одежды пришлось отложить на "пока дождь не закончится".       В записке, которую мне написал отец и засунул в пакет, вообще было четко обозначено, что в университете нет общепринятой формы, это ведь не школа. Только спортивные секции и различные кружки, выступающие на мероприятиях, имеют свою форму с цветами университетской эмблемы.       Вытянув руки вперед к пакету, я кончиками пальцев подтянула его к себе и, сунув внутрь ладонь, извлекла оттуда ненавистную тряпку и, растянув, еще раз осмотрела, прислушиваясь к своему внутреннему голосу. Недовольство... эта вещь вызывала недовольство и... страх. Как скелет в пыльном шкафу, который лежит там на долгую память, как персональное напоминание о том, что ты преступник. Ты уже привык к этому скелету, он для тебя шпаргалка, на которую всегда можно посмотреть и вспомнить, почему он там лежит. Есть всего пара моментов: ты боишься, что когда-нибудь твой шкаф откроют и скелет найдут, а после призовут тебя к ответу за совершенное злодеяние. Да и злилась я, если разобраться, совсем не на этот кусок ткани. Я злилась на себя. Но, боже, как невероятно сложно признаваться в этом.       Да, черт побери, я все еще люблю эту хренову гимнастику, обожаю, всей душой и всем сердцем. Меня тянет к спортивным снарядам, как умирающего от жажды в пустыне, тянет к оазису, который на самом деле оказывается миражом, а потому сквозь пальцы просачивается не вода, а песок.       Я хочу синяки, я хочу мозоли, я хочу боль в мышцах и ледяной душ. Хочу это чувствовать, потому что результат всегда стоил пройденного пути и вложенных усилий. На миг, на долю секунды ощутить ту эйфорию и радость от выполненного действительно сложного упражнения или элемента. Пропитаться насквозь чужим восторгом. Ослепнуть от ярких прожекторов стадиона. Оглохнуть от аплодисментов. Осознать, как много ты можешь, стремиться к вершине. Быть лучшей. Почувствовать это как часть себя, неотделимую, яркую и настолько родную, что однажды её выдрали из груди вместе с кусками мяса. Как же я хочу...       Хочу, но не могу. Не могу заставить себя переступить через себя. Я была лучшей, и это оказалось слишком больно. Больнее, чем мозоли, больнее, чем вывихи и переломы, больнее, чем растоптанная гордость при падении со снаряда. Это слишком.       Как победить саму себя в неравной борьбе страха и желания? Равносильно шагу в темную комнату, в которой тебя ждет страшный монстр. И вот ты стоишь на пороге, один шаг в кромешный мрак и через секунду ты коснешься выключателя, чтобы в комнате вспыхнул свет, но ты не знаешь, с какой скоростью до тебя доберется монстр, сидящий в углу. Его не видно в темноте, но он противной паутиной страха проникает в тебя, не давая даже пошевелиться, и ты осознаешь: его влияние слишком велико даже за пределами комнаты. Шагни внутрь и не успеешь дотянуться до включателя, он сожрет тебя за секунду. Покачав головой, ты разворачиваешься и с сожалением, которое, возможно, будет грызть тебя всегда, закрываешь за собой эту дверь. Нет, в этой комнате свет для меня уже погас. Погас на совсем. А за обшарпанным, шершавым деревом, подглядывая за тобой в замочную скважину, в издевательском хохоте заходится он, твой монстр, твой страх.       Так ты и живешь вместе с ним в квартире твоего разума, в надежде, что в других комнатах свет никогда не погаснет, а монстр-страх подтачивает твой стержень, мечтая о дне, когда все лампочки перегорят и даже искры здравого смысла в этом потоке ужаса не проскользнет, не то что света.       А что делать, если выходя из комнаты, ты оступился и остался в ней? А дверь захлопнулась. И ты сидишь в одном помещении со своим монстром, а замочная скважина — единственный твой источник света?       Расслабив руки, я позволила ткани скользнуть по ладоням и упасть на пол. Перевернувшись, вновь уставилась в потолок. Слишком все сложно и легко одновременно. Слишком много двойных стандартов. Слишком противоречивы мысли в собственной голове. И вроде как все вокруг намекают "сделай то, попробуй это, авось да и вытянешь себя за уши из болота", а я сижу посреди этого болота и упираюсь: "Хрен вам всем, мне и тут удобно, мне и тут жаб и всякой мерзости хватает, не тащите меня к себе, у вас там кувшинки не цветут". Кувшинки, впрочем, и у меня в болоте не цветут, но мне ничего не стоит выдумать, что цветут.       Отогнав последнюю мысль, я решительно села на футоне и стянула футболку. Ветер, заглянувший в комнату, наотмашь хлестнул по оголенной спине холодным потоком, крадя накопленное тепло, будто насмехаясь, мол, "у тебя в болоте не только кувшинки не цветут, но и холодно, как в склепе. Мертвым душам тепло не нужно". Скомкав футболку и уткнувшись лицом в ткань, я почувствовала неприятное и так хорошо знакомое чувство, не то жжение, не то легкого пощипывания под веками. Плечи помимо воли дернулись в такт сбившемуся дыханию. Набрав в легкие побольше воздуха, я хотела было шумно выдохнуть, остановив таким образом непрошеную реакцию организма на застарелые, покрытые пылью и отчаяньем мысли, но не смогла, чувствуя, как мокнет футболка, прижатая к лицу.       — Пожалуйста... кто-нибудь, — сиплым от усилия голосом, будто каждое слово комом встает в горле, произнесла я, — включите свет, мне очень... очень... страшно.       Комната отозвалась сочувствующей звенящей тишиной, которой, казалось, были пропитаны даже стены. Ветер, скользнув вдоль плинтуса, выпрыгнул в открытую дверь балкона, будто человек, подсмотревший что-то слишком личное и поспешивший сбежать с места преступления.

***

      Рёта и Дайки не спали. Сидя в комнате блондина они терзали ноутбук, откапывая чужие тайны и достижения, вполголоса обсуждая то, что уже удалось найти. Возможно, они бы говорили громче, но Акаши уже заходил к ним в комнату с предупреждением, что, если они будут шуметь, он либо заставит их отжиматься до посинения, либо выставит спать на улицу. По опыту зная, что на улицу их никто не выставит потому, что тогда Сейджуро придется объясняться с соседями, новые "свет и тень" догадывались, что отжиматься придется до утра, а потому регулировали уровень своей громкости.       — Ты только посмотри на неё! Она же летает! Ле-та-е-т! — горячился Рёта, тыкая пальцем в жидкокристаллический монитор ноутбука, из-за чего тот покрывался укоризненными разводами, какие бывают на воде, если бросить в нее камушек.       — Да, отвали ты, не тыкай пальцем, — возмущенный Аомине попытался пихнуть блондина в бок локтем, но тот успел увернуться, резко отклонившись назад и не рассчитав размеров своей кровати, грохнулся на пол.       — Дай-чи, я знал, — горестно донеслось с пола, — ты все это затеял, чтобы отвоевать мою мягкую постель.       — Да кому нужна твоя люлька, — беззлобно хмыкнул синеволосый, переключая вкладки на браузере, — меня и моя устраивает.       — Твоя жесткая, — доверительно сообщил Рёта, все еще лежа на полу, но закидывая пятки на кровать, дабы хоть так обозначить свои владения, — и неудобная.       — Зато полезная, для спины особенно, — задумчиво вчитываясь в сточки загрузившейся станицы, ответил Дайки, — я же не принцесска какая, чтобы на семи перинах дрыхнуть. Я мужик.       — Я тоже, — возмутился Кисе и дернул ногой, потому что пятка зачесалась, пришлось чесать об другую ногу, — просто я ценю комфорт.       — А я — практичность, — отозвался Аомине, — в том и вся разница.       — Сказал как отрезал, — надулся лежавший на полу блондин, рассеянным взглядом разглядывая стоящий возле кровати шкаф, на нижних полках которого находились коробки с различным барахлом, которое он непонятно зачем припер с собой в общажный дом, — может разобрать их или выкинуть, м?       — Ты о чем? — все так же не отрываясь от монитора, где-то на своей волне поинтересовался Дайки.       — Да о барахле своем, о чем еще принцесска говорить может? — усмехнулся Рёта, снимая пятки с кровати и плавно перетекая в сидячее положение перед шкафом. — Я вот все смотрю на них и думаю, зачем я их с собой привез? Стояли бы себе дома, пылились дальше.       — А что в них? — Аомине устало потер глаза, которые немного резало ярким светом монитора, и покосился на друга.       — Жизнь, наверно, — неуверенно отозвался блондин, подтягивая к себе объемную коробку с самой нижней полки, — я и сам точно не знаю.       — А если не знаешь, то чего хранишь?       — Чтобы было... наверно.       — У тебя синдром "старого чемодана", или "старых тапочек", — усмехнувшись, Дайки перещёлкнул очередную вкладку, дополнительно, свободной рукой подгребая себе под грудь подушку.       — Это как?       — А это, друг мой, когда и с собой тащить не хочется и выкидывать очень-очень жалко, — пояснил синеволосый, — повсеместно распространенное явление, кстати говоря ко многому применимое. К вещам, к мыслям, к людям. Хотя, к людям, наверно, особо часто применимое.       — Как же можно к людям такое применять? — недовольно поморщившись, Рёта смахнул пыль с коробки и, содрав изоленту, открыл её, несколько отрешенно разглядывая лежаший на самом верху самый первый журнал, на обложке которого он появился.       — Ну, представь себе, пару. Девушка и парень, и все у них вроде хорошо и все безоблачно, отношения, любовь и всё такое. Однако в какой-то момент девушка, случайно, обращает внимание на другого парня, но успевает себя отдернуть, — Дайки оторвал взгляд от монитора, опуская голову, и посмотрел на профиль сидящего на полу друга одним глазом, второй потерял обзор из-за излишне мягкой подушки — но она все равно продолжает думать, о своем новом увлечении, все больше и больше увлекаясь им, а тот первый ничего не знает и продолжает её любить. Цветы таскает охапками, на свидания водит и вообще он весь такой хороший, что и не подкопаешься. Нет причин, его такого хорошего и правильного бросать. А девушка постепенно понимает, что к тому второму, её всё больше и больше тянет, и вот тут как раз и срабатывает принцип старого чемодана. Когда чувства перегорают и интерес теряется. С ним, первым, быть она уже не может, а без него, не уверена, что все будет лучше, привыкла-то она к нему. На старом чемодане и ткань знакомая, и цвет приятный, и застежки все родные, и ты точно знаешь, что левую немного заедает, а при открытии чемодан поскрипывает. Выкинешь его и возьмешь новый, а он раз, не понравится потому, что не такой, как ты привык. И что делать?       — Взять новый, не выкидывая старый? — предположил Рёта.       — Хах, — усмехнулся Аомине, — если бы все было так просто.       — А что тут сложного? Берешь новый чемодан и проверяешь, подходит он тебе или нет, а старый убираешь в шкаф, — пожал плечами Кисе, вытаскивая стопку журналов из коробки и запихивая их под кровать, — а если не понравится, возвращаешь новый чемодан на место и берешь из шкафа старый.       — Тоже по-своему логичный вариант, — согласился Дайки, отвлеченно ковыряя мизинцев в ухе, — а теперь скажи мне, ты бы хотел, чтобы тебя убрали в шкаф?       Рёта, доставший из коробки пластиковую папку с какими-то бумажками и документами, замер, осмысливая мысль, после чего слегка вздернув бровь излишне серьезным, вдумчивым взглядом осмотрел валяющегося на кровати Аомине.       — Нет, не хотел бы. Тут ты прав, тогда честнее выкинуть старый чемодан, а если не сложится с новым, то искать другой, который подойдет или будет похож на старый.       — То-то и оно, — синеволосый изучил мизинец и брезгливо щелкнул ногтем о ноготь, — люди слишком привязываются к старым вещам, а потом не находят сил расстаться с ними, даже если дырки в днище доставляют дискомфорт потому, что их постоянно приходится заклеивать, а стертую краску на боку подкрашивать.       — А почему нельзя просто остаться со старым чемоданом в таком случае?       — Очевидный же ответ, потому, что если бы твой старый чемодан, был по настоящему тебе дорог, ты бы не посмотрел на новый.       — И чему тебя только учат на твоей философии, а? — пробурчал Кисе, открывая папку и разглядывая содержимое. Куча старых расчетных чеков, бейджики с мероприятий, на которых он работал, какие-то цветастые флаера.       Все это Рёта собрал во время работы, ещё когда учился в школе. Он оставлял себе эти вещи на память, думая, что пересматривая это, будет вспоминать о тех или иных событиях и радоваться. Сейчас, разглядывая эти "сокровища", он... немного грустил, поскольку знал, что мог потратить то время немного по-другому. Вспоминать не об удачных сделках и контрактах, а о времени проведенном с друзьями, но увы, эту часть своей юности он немного упустил. Не всю, но все же приличный пласт времени был занят именно работой.       — Меня там учат думать и мыслить, а значит существовать, — добродушно усмехнулся Аомине и пружинисто оттолкнувшись от дивана руками, перевернулся-плюхнулся на спину, — а что тебя не устраивает?       — Мыслил бы ты о чём-нибудь более добром, а? — Пожал плечами блондин, продолжая перебирать бейджики, — всякой там несправедливости и мерзости и так вокруг достаточно, зачем о ней еще и думать и озвучивать это? Людям свет нужен, добро, сказка на худой конец.       — Добро тоже злым бывает, оно ведь должно быть способным дать сдачи, — не согласился Дайки, разглядывая трещину на потолке и небольшую сеть паутины в самом углу под потолком, — как впрочем и сказка. Без зла невозможно осмыслить добро и осознать его как "добро".       — Смотри-ка! — Рёта торжественно поднял руку вверх, после чего, забыв про свой благородный порыв разобрать коробки, поднялся с пола и плюхнулся на кровать к Дайки, которого на пару сантиметров мягкий матрас подкинул вверх.       — И что это? — Осведомился синеволосый, закинув руки за голову и разглядывая бейджик с фотографией блондина, какой-то мудрёной печатью и надписью "Кисе Рёта. Официальный представитель SamsungWhite".       — Так, ничего, — усмехнулся Рёта и перевернул бейдж, демонстрируя обратную сторону, где на белой бумаге черной ручкой красовалась надпись "Восторженному японцу от российской гимнастки", чуть ниже стояла размашистая подпись и эти же слова были продублированы на японском.       — Автограф нашей общей знакомой?       — Он самый, — довольно подтвердил Кисе, — и знаешь, что? Я вот только-только-только что понял.       — М-м-м? — с вопросительной интонацией промычал Дайки, прикрывая глаза.       — Что тогда ей не нужен был переводчик, она меня сама выслушала и подписала бейджик, потому что кроме ручки я с собой ничего взять не додумался, — блондин несколько задумчиво прокручивал бейджик на фоне потолка, — и на японском она сама писала, понимаешь?       — Хочешь сказать, она знает японский?       — Думаю, да.       — Тогда зачем прикидывается валенком?       — Ва-ле-н-ко-о-о-ом, — протянул Кисе, — вы с ней в этом похожи.       — Валенок и гета не могут быть похожими.       — Я понял, чему тебя учат на философии, — деланно тяжко вздохнул блондин, тоже прикрывая глаза.       — И чему же?       — Риторике.       — Это разве плохо?       — Это искусство дурить людям головы, строя лабиринты из запутанных конструкций фраз. Этакие бесконечные лабиринты с кучей тупиков, в которые тебя может загнать собеседник.       — Слушай, Рёта, я тебя вроде не кусал, — Дайки перевернулся на бок, — или занудные размышления передаются воздушно-капельным путем? Из твоих уст звучит ужасно.       — Занудствовать при мне могу только я, — фыркнул Кисе, явно передразнивая друга, и, пихнув его коленом под зад, столкнул того с кровати, — спать чеши к себе.       — Как философ я могу довольствоваться меньшим и спать тут, — донеслось с пола с явной насмешкой, — ибо ничто так не воспитывает дух, как страдания тела. Но как мужчина порядочный, я покину спальню прекрасной принцессы.       — Иди ты, — миролюбиво ругнулся Рёта, метая в вставшего Аомине подушку. Тот правда легко отбил её локтем и, махнув на прощание рукой, пошел. Точнее, покинул помещение, поскольку часы на прикроватной тумбочке, рядом с настольной лампой, показывали два часа ночи. Время позднее, а пробудки у Сейджуро ранние.

***

      Утро началось как-то не так. Утро вообще имеет какую-то свою неповторимую стабильную особенность начинаться как-то не так всегда. Даже тогда, когда кажется, что оно началось так. И вот эту конструкцию из слов, которую я только что мысленно завернула, думаю, поймет и оценит любой человек, вне зависимости от того, на каком языке он говорит и в какой стране он живет. А все почему? Потому что утро добрым не бывает.       — Да, пап, что тебе надо? — покорно пробубнила я в телефонную трубку, попутно заворачиваясь обратно в одеяло, как гусеница в листок.       — Проснись и пой.       — Уверен?       — Пой-пой, я потерплю, — жизнерадостно поддержал отец, — через пятнадцать минут буду у твоего дома. Чувствую себя отцом первоклашки.       — Издеваешься? Сегодня же воскресенье, — я на всякий случай даже на экран телефона посмотрела, но календарь развеял мои иллюзии, сегодня был понедельник, — пап, какая первоклашка, второй раз в институт, если это вообще будет похоже на обучение.       — Будет-будет, тебе понравится.       — Не уверена.       — Я уверен, давай, просыпайся, одевайся, я тебя отвезу, чтобы ты, не дай бог, не заблудилась.       — Говори сразу как думаешь, чтобы я не сбежала.       — Да, чтобы не сбежала, — легко согласился отец, — у вас с матерью эта черта общая.       — Подумаешь, со свадьбы разок сбежала.       — Ага, если бы она сразу сказала, что её любимый фильм "Сбежавшая невеста", мне было бы гораздо проще перенести факт того, что меня кинули у алтаря. Да и знаешь, искать свою невесту по Москве трое суток с собаками вообще не самое лучшее, что могло бы случиться.       — Но ты же сейчас улыбаешься?       — Улыбаюсь, потому что спустя время, это кажется забавным, а тогда мне ей шею свернуть хотелось.       — Но не свернул же, — я выглянула из под одеяла, оценивая погоду на улице сквозь открытую дверь балкона. Слегка пасмурно, дует прохладный ветерок, однако вроде как солнышко пытается просвечивать сквозь тучки, — пап, а на улице тепло?       — Толстовку наденешь и нормально будет, кстати, зонтик возьми с собой, — посоветовал отец, и тут же проматерился, — вроде я в Японии, а придурки на дороге типично российские.       — Ну, вообще про азиатов за рулём есть отдельный параграф в юморе, — просветила я отца, смело откидывая одеяло в сторону, по ногам побежали мурашки и я потащила одеяло обратно на себя, холодно, блин, в комнате.       — Ты встаешь?       — В процессе, — зевнула я, — через сколько тебя там ждать?       — Десять-пятнадцать минут.       — Ладушки.       — Никаких ладушек, я захватил завтрак в Макдаке, перекусишь в машине.       — Я имела в виду, что я тебя поняла, пап, — закатив глаза, разжевала я.       — Да я понял, просто сообщил тебе о том, что ты можешь не завтракать.       — Отлично, отбой?       — Отбой.       Лениво оглядев комнату и поняв, что ползти до шкафа не очень хочется, я наткнулась глазами на пакет со спортивной формой. Хм... ну, в конце концов, это же тоже одежда. Напялив леотард, я осмотрела себя в зеркале. Смотрится неплохо, цвета приятные, черная ткань с темно-зелеными полосами и серой вставкой на спине. Натянув спортивные штаны, я с сомнением посмотрела на толстовку и все-таки дошла до шкафа, вытащив оттуда одну из любимых кофт, после чего, надев её, прикрыла это безобразие толстовкой. Главное, чтоб папа не запалил раньше времени, в противном случае отправит переодеваться.       На улице раздались гудки, свидетельствующие о том, что экипаж прибыл.

***

      — В КОНЕЦ ОХРЕНЕЛ?! — психанула я, когда дверь кабинета зам.кафедры языкознания закрылась за мной и моим отцом. Стоящие в коридоре студенты удивленно оглянулись на нас, но тут же поспешили отвести взгляды. Отец предостерегающе подхватил меня за локоть и встряхнул, надеясь, что я убавлю звук.       Тридцать минут вежливого оскала дались мне нелегко, особенно учитывая тот факт, что всё, что мне пришлось услышать сводилось к тому, что у меня нет и не было выбора и свободы действий, пока я нахожусь в этой стране. Точнее, выбор был, но о-о-очень небогатый. Либо сдохнуть от скуки в предоставленной для проживания квартире, либо пойти в университет. Тут я согласилась на второй вариант, и что в итоге? А в итоге все свелось к тому, что из всех пар я могу посещать только языкознание, до тех пор, пока уровень моего японского не превысит базовый, чтобы я могла посещать другие занятия. И знаете, что они придумали? Одна пара в день плюс шесть часов в университете либо на должности тренера в секции гимнастики, либо в качестве гимнастки с обязательным участием в межуниверситетских соревнованиях. Такова была цена моего обучения. С ходу обижать милую, слегка полненькую японку по имени Танака Ами я не стала, поскольку догадывалась, что тот, кто придумал этот план сидит справа от меня.       Отец с непоправимо участливым выражением рожи, по которой мне очень хотелось съездить чем-нибудь тяжелым, жаль, но кроме моего расписания и карты территории университета у меня в руках ничего не было, сидел и кивал в такт корявой, но терпимой речи русскоговорящей зав.кафедры. К тому же, женщина оказалась на редкость милой и приятной, от чего единственное, что смогла я... это кивать в ответ, представляя, как откручиваю своему отцу голову и выдавливаю из него всю дурь, как из тюбика с зубной пастой.       — Хитро придумано, пап, — зашипела я, пытаясь разжать его пальцы, цепко державшие меня под локоть, — заниматься я, значит, не могу, зато батрачить в спортивном зале сколько угодно. Я не давала своего согласия.       — Да кому нужно твоё согласие, — фыркнул отец и потащил меня куда-то по коридору, — это моя последняя возможность наставить тебя на путь истинный. И я воспользуюсь этой возможностью, даже если мне придется приковать тебя к снарядам. Я заставлю, я добьюсь того, что ты вернешься в спорт и еще спасибо мне за это скажешь.       — А если я завалю им все соревнования? — расчетливо парировала я. — Со стыда же сгоришь.       — Ты не завалишь, — уверено возразил отец, — гордость тебе не позволит.       — Мою гордость четыре года назад тонким слоем размазали по полу в раздевалке спорткомплекса, ясно? — не выдержав, вновь повысила я голос, привлекая лишнее внимание к нашей беседе. На глаза навернулись слёзы бессильной ярости. Всё, что могу, только отпираться и ругаться, и всё. Отец идеально продумал свои ходы. Затащил меня в такую ситуацию, где я ничего не могу, кроме как сесть и не повиноваться, но от этого не будет никакого толку, потому что никому нет дела до моего неповиновения. Максимум решат, что я очень неблагодарный человек.       — Отлично, нет гордости, значит ломать тебе уже нечего, — жестоко обрубил отец, противореча самому себе, и постепенно тоже стал повышать голос, под конец сорвавшись почти на рык, — я повторяюсь, я устал смотреть, как моя дочь выкидывает себя и свой талант на помойку, я хочу снова увидеть счастливого, увлечённого ребёнка, моего ребёнка. Поэтому в этот раз я не отступлюсь. Я не уступлю тебе! Я буду с тобой бороться и сделаю это настолько жестоко, насколько смогу. Я пробьюсь сквозь все твои щиты и барьеры. Сквозь твое пренебрежение. Я выжму из тебя все слезы и жалость к себе. Я выбью из тебя твой страх, поняла меня?!       — Почему так поступаешь, пап?! Дайте мне просто спокойно жить, хватит толкать меня в пропасть, откуда выхода нет, если ты не заметил, я и так сижу на самом дне!       — Потому что мы с матерью тебя любим, дура!

***

      Стоящие возле аудитории японцы оборачивались на ругающихся русских, удивленно прислушиваясь и не понимая, почему эти странные люди не нашли для своих разборок какое-нибудь менее людное место, где бы их никто не услышал. Не очень-то прилично и тактично с их стороны.       — Потому что мы с матерью тебя любим, дура!       Громкий голос эхом отскочил от стен коридора, в котором наступила звенящая тишина. Блондинка замерла, низко опустив голову и убрав руки в карманы, замерла, что-то обдумывая. Стоящий подле неё низкий пухловатый мужчина с бородкой в дорогом деловом костюме устало провел рукой по шее, смяв белоснежный воротничок рубашки. На пике скандала наступил тот момент, когда оба спорщика понимают, кто же на самом деле прав, но произнести этого в слух еще не могут.       — Просто попробуй.       — Я боюсь, — тихо произнесла девушка, — что не справлюсь.       — Но ведь мы же все равно с тобой, — мужчина слегка охрип после крика, а потому поспешил кашлянуть, чтобы прочистить горло, — мы поддержим.       — Пап, ты же знаешь, что вы тут ни при чем.       — Просто попробуй. Тут есть все условия, считай, это твой шанс начать все с чистого листа.       — Но...       — Хватит уже оправданий, — Зайкин-старший протянул руку и попытался убрать упавшую на лицо челку с лица своей дочери, она упрямо мотнула головой, — ты же знаешь, ты можешь всё, стоит только захотеть.       — Я не хочу.       — Ты не хочешь быть честной, вот в чём проблема, в остальном всё ты хочешь.       — Уйди.       — Лана...       — Уйди, я сказала, — подняв голову, потребовала девушка, — хватит с меня на сегодня твоей любви.       — Ты же знаешь, что всё это...       — Ради моего же блага, да, — закончила Лана за отца, — пошел вон. Я не хочу тебя сейчас видеть.       — Как знаешь, — поджал губы Зайкин, — как одумаешься, дай мне знать. И позвони матери, она переживает, как ты тут осваиваешься.       — Передай, что я еще не сдохла и довольно будет.       Мужчина молча развернулся и пошел по коридору в сторону выхода. Девушка, оглядевшись, со злостью швырнула на скамейку, стоящую у окна, документы, которые ей выдали и, плюхнувшись на нее, опустила голову между коленей. Японцы недоуменно переглядывались, но подойти никто не решался. Почти никто.       — Ничто так не бодрить, как семья ссора рано утра, а?       Девушку слегка качнуло, поскольку усевшийся рядом сделал это как-то особо расхлябанно, скамеечка аж жалобно хрустнула. Блондинка недовольно выпрямилась, готовясь отбрить влезшего не в свое дело "жалельщика", но от удивления растеряла все слова. Серо-голубые глаза удивленно округлились, брови сместились в район лба, а челюсть непроизвольно отвисла.       — Ты?!

***

      — Я, — довольно кивнул Аомине Дайки, с насмешкой разглядывая меня с высоты своего роста, который ощущался даже в сидящем положении, — что случится? Это был твоя отец?       — Это мой отец, — поправила я, от шока даже позабыв, что пару минут назад я планировала сжечь на хрен весь университет, включая все четыре спортзала и бассейн, которыми он располагал (это мне рассказала зав.кафедры, все-таки в кабинете у нее мы не ругались, а слушали, чем мне тут предстоит заниматься), — ты что, говоришь на моем языке?       — Совсем немного, я слишком часто спать на занятии.       — Ты вместе с Химуро учишься на переводчика?       — Нет, — покачал головой Дайки, — философия. На второй год обучения узнать, что обязан знать два языка. Второй быть на выбор. Я выбрать тот, на который идти меньше всего человек.       — Идиот, — вздохнула я и, осмыслив сказанное им, помимо воли улыбнувшись, — то есть ты меня вчера весь день понимал, просто прикидывался?       — Да, но не всегда, ты говорить слишком быстро, — кивнул он, облокачиваясь спиной на стену и рукой показывая на ухо, дабы подкрепить свои слова хоть каким-то жестом, — тяжело воспринимать, но это быть забавно.       — Да-а-а, твой русский явно хуже, чем у Химуро, — покачала я головой и только заметила, что синеволосый уселся на мои документы, угол которых торчал из под его пятой точки, — зад подними.       Аомине позволил мне вытащить из под него стопку листов, скрепленных скрепками для бумаги. Я бездумно уставилась на своё расписание, написанное аж на трех языках английском, японском и русском. Да уж, постарались они как смогли. Синеволосый через плечо тоже глянул.       — Мы в одной группа.       — Ты убиваешь мои уши.       — Почему у тебя в каждый день один-два занятий?       — Потому что мой отец идиот.       — Не понял.       — Потому что потом я шесть часов буду пинать мужские половые органы в университете.       Дайки приподнял одну бровь и, видимо на всякий случай, прикрыл сумкой самое ценное. Я удивленно на него посмотрела, после чего поняла к чему он это и расхохоталась, синеволосый тоже долго удержать серьезную физиономию не смог.       — Значит, мы с тобой товарищи по русскому языку, да?       — И по японскому, и по английскому, — Дайки указал мне на соответствующие названия в расписании.       — То есть мы в одной группе?       — Нет, свободные посещения. Тебе разве не объяснять?       — Объяснять, только я не слушать, — передразнила я его, не удержав свое нездоровое чувство юмора в узде, — свободные посещения, это как?       — Ты приходить на те занятия, которые нужны для твой специальность, — пояснил Дайки, — для каждый курс свой лекций в определенный время, но если ты обгонять или отставать от свой поток, ты ходить на ту лекций, который соответствовать твой уровень знаний, в конце семестр сдавать экзамен, который определять твой знаний.       — Да уж, херомуть редкостная.       — Чего?       — Пиздец какой-то, говорю.       — Чего?       — Издеваешься?       — Ты надо мной, я же всего полгода как учить русский, я не знать таких слов.       — Да ты их никогда не узнаешь, без языковой практики с настоящим русским человеком, — фыркнула я, — это жаргонные, сленговые слова.       — И что они значить?       — Ну... вообще их можно по разному употребить. Давай возьмём за пример слово "пиздец", — воодушевившись начала объяснять я, — его можно использовать в двух значениях. Например, "пиздец какой-то", это значит что, ну-у-у-у... тебя очень-очень не устраивает то, что происходит. То есть, аналогом будет фраза "ну, ничего себе", только с негативным оттенком недовольства. Понял?       — Допускать, что да, — серьезно кивнул Дайки, — еще вариант? Ты сказать их много.       — А можно употребить и с позитивным окрасом, а-ля "ну ты и пиздец", и это будет означать что-то вроде "какой ты классный, я в шоке". Понял?       — Интересное слово, я запомнить.       — Ага, главное не употребляй его часто.       — Почему?       — Просто поверь, так, судя по всему, у нас с тобой сейчас одна пара, да? По русскому языку.       — Да, но я не понимать, зачем тебе на неё ходить, это ведь твой язык.       — Мой язык у меня во рту, — усмехнулась я, поднимаясь со скамейки и сверяясь с картой, на которой возле аудитории русского языка стояла галочка, — я, наверное, пойду.       — Куда, у тебя же занятия?       — У меня первый день, имею право осмотреться.       — И куда ты идти?       — Осматриваться, — судя по карте, мне надо куда-то по коридору, потом на улицу, обойти два каких-то корпуса и там будет здание со старым малым залом и одним большим. Поскольку старый малый мне презентовали как личное пространство для тренировок, есть смысл просто сходить посмотреть. Не обязательно заниматься. Так, просто, глянуть, что там.       — С тобой мочь идти?       — Не мочь, — "вежливо" отказалась я от сопровождения, еще не хватало, чтобы мой новый знакомый меня тут выгуливал, когда я в таком нестабильном настроении, — иди учись.       — А ты не учись?       — Как ты заметил, русский — мой родной язык.       — Хитрость.       — Она самая, — усмехнулась я и бодро-неуверено пошла вперёд по коридору.       — Еще увидиться, — донеслось мне в след.

***

      — Аомине-кун, это твоя знакомая? — присел к синеволосому одногруппник, после того как русская скрылась за поворотом возле лестницы.       — Вроде того, — кивнул Дайки, с сомнением разглядывая дверь аудитории, в которую уже заходили студенты, — завидно?       — Нет, просто поинтересовался, — стушевался паренек, поднимаясь с лавочки и направляя свои стопы за знаниями.       Дайки зашел в помещение последним и привычно занял самый дальний угол, чтобы спокойно задрыхнуть, однако голос преподавателя вынудил его поднять взгляд:       — Проведем внеплановый тест.       — Пиздец, — громким набатом прозвучало в тишине аудитории хулительное русское словечко, которое синеволосый задвинул, решив, что ситуация подходящая и блеснул новоприобретенными знаниями. У преподавательницы русского, пожилой уже женщины, переехавшей в эту страну лет тридцать назад, мир перевернулся, а лицо удивленно вытянулось. Дайки пожал плечами, по его мнению, слово было очень к месту.

***

      Найти старый малый спортивный зал оказалось не так уж и сложно, сложнее оказалось до него дойти, не привлекая внимания. Спешащие по своим делам студенты то и дело оглядывались на меня, некоторые тормозили и смотрели вслед, переговариваясь. Не то чтобы это сильно смущало или напрягало, но оставляло все-таки определенный осадок недоумения. Если это межнациональный вуз и тут есть программы обмена, значит иностранцев тут должно быть достаточно, чего ж они так реагируют?       По пути мне, кстати говоря, судя по гортанной и резкой речи, попалась стайка немцев, три девчонки и парочка парней. Они стояли особняком, о чем-то горячо споря, и ежесекундно повышали друг на друга голос, потрясая открытыми тетрадками. Вообще, атмосфера на территории университета была приятная, как будто я действительно снова сама стала студенткой. Хотя, по-хорошему, институт я закончила три года назад по направлению "теория и методика спортивной гимнастики". Окончила, правда, с трудом, поскольку в тот момент гимнастика была для меня уже не любимым делом, а чем-то кошмарным, от чего стоило уносить пошустрее ноги.       По факту, отец прав, если я не хочу дальше заниматься гимнастикой как спортсменка, я вполне могу занять свою нишу в рядах квалифицированных педагогов, тренеров, но для этого я слишком недисциплинированна, наверно. Да нет, положа руку на сердце, мне не интересно кого-то учить и что-то объяснять, гораздо интереснее что-то делать.       Я внимательно осмотрела довольно большое здание, которое, судя по карте, было вторым малым спорткомплексом, в котором находилось два зала. Большой, для проведения различных мероприятий, и малый, старый, в котором занимались гимнастки, пока не был построен второй спортивный корпус, в котором и разместили в итоге новую секцию. Сейчас малый зал использовали крайне редко, поэтому университет с чистой совестью выделил его для моих временных индивидуальных занятий, в надежде, что позже я присоединюсь к основной группе либо как гимнастка, либо как тренер.        Стоит отдать должное моему отцу, он гениально воспользовался всеми предоставленными ему его партнером ресурсами, сумев предусмотреть и обговорить в университете абсолютно всё. Пройдя по коридору, я свернула в боковой коридор, ведущий в раздевалку малого зала.       Судя по тому, что тут довольно пыльно, а окна заклеены газетой, не использовалось это помещение действительно довольно давно. Подкинув на ладони персональный ключ, я кинула на стоящую между шкафчиками лавочку документы и пластиковую карточку, которая была университетским пропуском, и заглянула за одну из двух дверей. Ага, тут у нас душ. Четыре душевые кабинки без дверей. Интересно, вода работает?       Покрутив вентиль, я шарахнулась в сторону, поскольку душ над моей головой угрожающе загудел, затем забулькал, после чего выплюнув несколько порций застоялой, слегка ржавой водицы, выровнял напор и вода побежала вполне себе приличная, прозрачная с легким запашком хлорки. Закрыв вентиль, я пришла к выводу, что жить, наверно, можно и заприметила в дальнем углу ванную, к которой не были проведены трубы, но я знала, для чего она тут стоит. Ого, даже так. Действительно, очень многое предусмотрено.       Малый зал, оказался неожиданно большим и просторным. По полу были расстелены черные маты с синими боками. Небольшие окна под потолком почти не давали освещения, из-за чего помещение тонуло в легком полумраке и выглядело зловеще. Как призрак прошлого, пришедший вершить свою месть. Разновысокие брусья, бревно, козёл, батут, и отдельным возвышением гимнастический ковер. В самом конце зала виднелась еще одна закрытая дверь, в щель между ней и полом пробивался луч яркого электрического света. Видимо во втором, большом зале шли занятия.       Зал, кстати, в отличии от раздевалки выглядел более чисто и ухоженно, видимо все-таки за ним следили, временами используя. Скорее всего, не использовались только старые раздевалка и душ, а в малый зал проходили через основной большой.       Прислонившись к дверному косяку, я сползла по нему и, усевшись, подтянула колени к подбородку. Нет, плакать снова не буду, это мне не поможет, но что-то нужно решать. Хотя бы чтобы просто создать видимость того, что это решение было моим. Попробовать, как сказал сегодня отец. Просто попробовать и посмотреть, что получится. Или не получится. В конце концов, что может потерять человек, который уже всё потерял?       Стянув штаны, я кинула их на пороге, вместе с толстовкой и кофтой, оставшись в форменном леотарде, который натянула с утра, поленившись нормально одеваться. Видимо, где-то в глубине души я знала, что всё оно этим и закончится, и не сопротивлялась.       Сделала шаг в помещение и неуверено оглянулась на дверь. Как будто в пропасть шагаю, ей богу. Ну... зато, я хоть смогу говорить, что попробовала. Я ведь права, да?

***

      — Тренировка, тренировка, у-и-и-и-и, — радостно скакал в сторону спортивного корпуса Кисе, размахивая руками, как ветряная мельница лопастями. У блондина было на редкость хорошее настроение, да и на парах он сегодня умудрился отличиться.       Еще издалека он заприметил возле корпуса Сейджуро, который за что-то отчитывал Тайгу, и Химуро, который судя по суровому выражению лица, участвовал в сим на стороне Акаши. Чуть сбоку, возле автомата с минералкой и всякими сладостями стоял Атсуши, неспешно набирающий в сумку купленное. Судя по всему, гигант был бы не прочь сразу весь автомат утащить с собой в спортзал, но увы, с правилами университета приходилось считаться, поэтому большую часть таких вот автоматов он просто методично опустошал за неделю, внося свой вклад в экономику учебного заведения и раздражая того мужика, который за наполнение этих самых автоматов отвечал.       Резкий рывок за болтающуюся на спине сумку слегка притормозил Кисе и едва не вывихнул ему плечо. Блондин обернулся, готовясь рассказать тормознувшему его хаму, что он думает о такой вопиющей бестактности, но наткнувшись взглядом на невозмутимого Дайки, покорно проглотил большую часть оскорблений, ограничившись приветственным:       — Ты меня покалечить решил?       — Конечно, — согласился Аомине, — излишне конкурентоспособных личностей принято закапывать в лесу, чтобы не мешались под ногами.       — Ты так не поступишь, — усмехнулся Рёта, — ты без меня от скуки сдохнешь.       — Выпишу себе Момои обратно, — усмехнулся Дайки, — и буду снова доводить её.       — Не прокатит, — в видом знатока отозвался Кисе, поправляя сумку, — Тетсу ее тебе так просто обратно не отдаст.       — Да я и не возьму, ты же еще жив.       — И это единственная причина? — театрально надулся блондин и даже одинокую слезу выдавил, — а как же наша большая, чистая, светлая любовь?       — В задницу её себе засунь, ловелас чертов, изменяешь мне с бабами всякими, а я бедный-несчастный в спортзале торчу.       — Эй, полегче, убийца мужского либидо, — ухмыльнулся Кисе, — я ищу ту самую методом тыка.       — Методом тыка два-три раза в неделю, — закатил глаза Дайки и, усмехнувшись, добавил, — а не слишком много тыка, а?       — Зависть это плохо, между прочим, если бы тоже иногда использовал "метод тыка", не был бы таким агрессивным в баскетболе, я вообще склонен считать, что вся твоя агрессия замешена на банальном отсутствии нормального, здорового секса.       — Рёта, я тебе шею сверну, во имя любви, — ласково пообещал синеволосый.       — Во-во, я об этом и говорю, — поравнявшись с Сейджуро, Кисе оглядел расстроенного Тайгу, — и в чем дело на этот раз?       — Этот... — Акаши холодно оглядел Кагами, убедившись, что достаточно его пристыдил, и повернулся к вновь прибывшим, — Тайга умудрился довольно сильно отстать в английском языке и его попросили в принудительном порядке неделю ходить на дополнительные занятия.       — Чего? — вытаращился на Тайгу Рёта, — ты же жил в Америке.       — И что? — не особо уверено огрызнулся Кагами, памятуя о том, что более активные выпады в сторону сокомандника Сейджуро ему не простит, — просто немного, хм, отстал.       — То есть мы пока будем тренировать без Бакагами? — уточнил Дайки, взглядом "ах ты вошь паршивая" осматривая Кагами, которому и без этих взглядов было стыдно дальше некуда. Из всей команды проблемы с учебой так или иначе возникали только у него. Поколение Чудес были хороши почти во всем, за что брались. Все. Кроме него. И это неприятно кололо, будто он занял место в их рядах незаслуженно.       — Получается, что да, — Сейджуро слегка пожал плечами, в ничего не значащем, пустом жесте, — в случае, если до следующего матча он не улучшит свои успехи, сядет на скамью запасных, а его место займут Татсу или Рё.       — Что-о-о-о?! — аж подавился возмущением Кагами. — Никто меня не заменит! Я все сделаю! Я все исправлю! Не надо меня заменять!       — Тогда почему ты еще здесь? — вздернул бровь Акаши.       — А? — не догнал Тайга, под смешки остальных участников команды.       — Почему ты еще здесь? — медленно с расстановкой повторил красноволосый.       — Я все понял! Я не подведу! — сообразил наконец Кагами и, зачем-то поклонившись на прощание, устремился на дополнительные занятия. Решимость исправиться переполняла его, ровно как и мысль "ЧТО?! МЕНЯ ДА НА ЗАМЕНУ?!"       Имаёши Шоичи и Сакурай Рё удивленно посмотрели вслед пронесшемуся мимо Кагами.       — Наш дружок снова где-то напортачил? — Имаёши пожал руку капитану команды в знак приветствия и вопросительно приподнял брови.       — Добрый день, — Сакурай в своей невероятно вежливой манере поприветствовал всех поклоном, Дайки закатил глаза. Время шло, а Сакурай Рё не менялся. За шкирку разогнув запасного атакующего защитника, Аомине по-дружески закинул ему руку на плечо:       — Милый, что у нас сегодня на обед?       — Дайки, я же тебе предлагал взять из дома то, что Мурасакибара приготовил, — возмутился Химуро, которого привычка Аомине тиранить Сакурая в плане еды частенько раздражала, — сколько можно объедать несчастного парнишку?       — О, ничего страшного, — заулыбался Рё, моментально обезоруживая Татсую своим ответом, — я уже привык, я еще в старшей школе начал готовить в два раза больше, зная, что Аомине-кун обязательно будет забирать мою еду.       — Что поделать, у этого чувака явный талант, из него получится отличная жена, — в своей грубоватой манере похвалил парнишку Дайки.       — А у меня, значит, не талант, — грозно вопросил Атсуши, стоя за спиной синеволосого, буквально излучая угрозу для здоровья.       — Беги, — шепнул замершему Дайки Рёта.       — Акаши-кун, — Имаёши оторвался от созерцания того, как Ас Поколения Чудес недостойно пытается сбежать от праведного гнева Центрового Поколения Чудес, петляя как заяц по площадке перед спортивным комплексом, — до скольки у нас сегодня тренировка?       — До шести часов.       — О, тогда я успеваю.       — Какие-то дела, Имаёши?       — Да, есть немного, но это личное, не вижу смысла рассказывать вам, раз с тренировкой они сегодня не совпадают.       — Хорошо, — коротко кивнул Акаши, — Атсуши, Дайки, в зал.       — Отцепись от меня, а-а-а-а-а, уберите его, — Дайки, которого Атсуши как куклу держал за шкирку и возюкал ему по лицу мороженным, орал и отплевывался, но вырваться не мог, — он же меня сейчас психически нестабильным сделает, ау, вы лишитесь своего Аса.       — Пока не скажешь, что я отлично готовлю, будешь так висеть и подвергаться моей мести, — продолжил гнуть свою линию Мурасакибара.       — Я ставлю на то, что мороженка кончится раньше, чем Дай-чи сдастся, — радостно подкатил к Сейджуро Кисе, — поспорим на пару тысяч йен?       — Поспорим, — согласился Акаши и, пожав руки в знак спора, вновь поднял взгляд на "сладкую" парочку, — Мурасакибара, я не пущу тебя дома на кухню, если ты не отпустишь Дайки.       Гигант на секунду замер, после чего поставил Аомине на землю и закинул ему мороженное за ворот майки.       — Тебя я дома больше не кормлю, — выдвинул свой вердикт гигант.       — Да я сам жрать не буду, — огрызнулся Дайки, выуживая мороженное из-за пазухи, — тоже мне, большая мамочка.       — Платочек? — осведомился Химуро, протягивая синеволосому свой носовой платок.       — Пошел ты, — беззлобно ругнулся Аомине, медленно осознавая, что рукой он эту липкую массу с рожи не сотрёт.       — Я победил, — произнёс Акаши, вновь поворачиваясь к Кисе.       — Это было нечестно, ты воспользовался своим авторитетом, — пробурчал Рёта, но в карман за кошельком все же полез.

***

      — Это еще что? — пораженно вопросил Кисе, глядя, как в закрепленном за ними спортивном зале в их время почему то повсюду лежат маты, а гимнастки проводят разминку.       — Это, Рёта, гимнастки и они, — Дайки выглянул из-за спины блондина и разочарованно вздохнул, — все как одна плоские.       — Серьезно, почему зал занят? — Имаёши радостно помахал рукой одной из девушек, та попыталась помахать в ответ, но, видимо забыв, что стоит вниз головой, красочно завалилась на бок.       — О-о-о-о, семпай валит женщин взмахом руки, — усмехнулся Химуро и тоже помахал какой-то гимнастке, та, высокомерно фыркнув, отвернулась, — хм, кажется что-то пошло не так.       — Смотри, как надо, — Рёта улыбнулся и подмигнул сидящей на шпагате девушке, та, покраснев, как маков цвет, поспешила подняться на ноги и скрыться за подругой, которая, недовольно наморщившись, повернулась к баскетболистам спиной, — какие-то они неправильные, — озадачился блондин, — а где счастливые обмороки из-за моей знаменитой персоны?       — Есть подозрение, — Имаёши усмехнулся, поправив очки, — что за предыдущий год ты им уже приелся, поэтому к тебе относятся как к красивой местной достопримечательности. К тому же, ты забываешь о том, что это, друг мой, гимнастки, отдельная женская каста со своим уставом и своим кодексом, где парни стоят далеко не на самом первом месте.       — Ну, судя по тому, как они пялятся на Мурасакибару, я примерно догадался, кто у них тут в фаворе, — усмехнулся Дайки, пятеро девушек оживленно обсуждающих Атсуши, поспешно отвели глаза, делая вид, что они в его сторону вообще не смотрели, — наверно все-таки есть свои плюсы в том, что мы так редко пересекаемся с гимнастической секцией.       — Айда-сан, я бы хотел узнать в чём дело, — Сейджуро поравнялся с тренером, сидящим на лавочке, и присел рядом.       — Они оккупировали на сегодня наш зал, и я не смог им помешать, — покаянно вздохнул мужчина, разглядывая девушек с не меньшим интересом, чем его подопечные, — в большом гимнастическом сегодня обновляют покрытие, и верхушка совета не придумала ничего лучше, чем заснуть их к нам.       — А почему не использовали малый зал?       — Акаши-кун, при всем уважении, спросил бы у кого-нибудь другого, мне на этот вопрос ответа не дали, сказали, что он уже занят, — устало огрызнулся Кагетора, из чего стало понятно, с распорядителями отвечающими за спорткомплексы и расписание занятий секций он ругался до последнего, но добиться внятного ответа и каких-либо действий не смог.       — Я, пожалуй, схожу к ним сам, — произнес Сейджуро и, встав, прошёл мимо своей команды, стоящей в дверях и обсуждающей уровень плоскости и безнадежности среди гимнасток, — а вы двадцать кругов вокруг комплекса.       — То есть ты будешь ходить, а мы разминаться? — попытался поднять бунт на корабле Дайки, но, столкнувшись с далеким от нежного взглядом капитана, пожал плечами, — просто спросил.        — Айда-сан проследит за вами, — как бы между делом дополнил Сейджуро и вышел из зала. Дайки и Рёта, переглянувшись, синхронно добрались до скамейки с тренером и, присев с обоих от него сторон, зажали мужчину в клещи.       — Айда-сан, вам ведь тоже приятнее наблюдать за гимнастками, чем за потными дядьками, бегающими вокруг зала, м? — коварно задал вопрос Кисе, подмигивая слегка удивленному тренеру.       — Кисе, я бы на твоем месте поостерегся, вдруг наши интересы все-таки расходятся?       — Да ладно вам, — пихнул тренера в плечо Дайки, — а, кстати, правда, почему бы нам этих плоскодонок не выгнать в малый зал?       — Занят он, — терпеливо повторил Айда Кагетора, — можешь, кстати, сходить и посмотреть, кем или чем. Если нам наврали, будет неплохой повод закатить скандал в ректорате.       — Рёта, со мной пройдешься или ты бегать?       — Бегать, чего уж там.       Поколение Чудес в составе новой команды с тренером вместе покорно покинули помещение. Дайки немного постоял в дверях, похлопывая свернутым журналом об ладонь, после чего тоже вышел, направив свои стопы в малый зал. Он был уверен, что гимнастки и их тренерши просто заупрямились, не желая использовать его, а значит он там никого не найдет, и это будет поводом выставить их из большого зала.       Хаюкава Ариса, метр восемьдесят, высокая, по меркам Японии, девушка с коротко стриженными под горшок иссиня-черными волосами, была тренером сборной университета Шиттеноу по художественной гимнастике. Она стояла у стены и цепким взором осматривала своих подопечных. Вышедшего из зала синеволосого молодого человека она проводила особенно долгим задумчивым взглядом. Ариса обратила на него внимание еще когда он был на первом курсе, но вот подобрать ключик к его сердцу у неё не особо получилось. Изысканно вежливо, с легкой шуткой он отказывал ей в свидании раз за разом, талантливо прикидываясь, что не понимает, о чём идет речь. И это её нервировало и подстегивало интерес к нему, как к тому, что легко получить нельзя. Сегодня она снова планировала попытать удачу, раз уж звезды сложились так, что гимнасток и баскетболистов запихнули в один зал. Грех упускать такие подарки судьбы.

***

      Лежа на матах я с ненавистью покосилась на бревно, с которого пару мгновений назад рухнуло сперва тело, а вслед за ним самоувереность и гордость. Шёл четвертый час моего пребывания в спортивном зале. Сбитые с непривычки стопы горели, я чувствовала себя русалочкой, поменявшей хвост на ноги. Кажется, что в теле не осталось ни одной мышцы, которая жжением и болью не отзывалась бы при любом движении. Однако желания прекратить не было, кажется чувство меры меня покинуло сразу же после разминки.       Светлая челка и отдельные пряди, выбившиеся из пучка, липли к потному лбу, я тыльной стороной ладони оттерла пот и прикрыла глаза. Больно. Приятно. И все же я все ещё очень многое могу, а если верну прежнюю форму смогу ещё больше. Или нет... отец прав. Стоило попробовать и как в омут с головой затянуло обратно. Может все-таки попробовать... может я сломаю этот страх? Страх быть...       — Да ладно, ты?!       Резкий вопрос на японском заставил меня подскочить и поморщиться от боли. Оглянувшись, я с удивлением обнаружила стоящего у дверей зала Дайки.       — Ты меня что, выслеживал? — задала я первый пришедший на ум вопрос, аккуратно укладывая свою тушку обратно на маты. Ещё чуть-чуть поваляюсь и думаю можно будет ещё часик поизголяться над собой. Хотя, по-хорошему, такие нагрузки нельзя давать телу вот так вот сразу. Скорее всего завтра с кровати поднимусь с бо-о-о-льшим трудом, но поднимусь. И снова приду. Это моё решение. Для чего именно я это буду делать еще не придумала, но, думаю, ответ рано или поздно придёт сам. А пока буду считать, что это мой способ убить время.       — Нет, не следить, — Аомине снял кеды и, пройдя по матам, плюхнулся рядом, — а не плохо ты тут устроиться. Видимо из-за тебя гимнасток не пустить сюда.       — В смысле? — я повернула голову, покосившись на лежащего рядом парня.       — В их зале ремонт, их отправить к нам, — синеволосый с шелестом раскрыл журнал на развороте с девицей в купальнике, — сказать, малый зал занят. Его отдать персонально тебе?       — Видимо, да, — я пожала плечами и тут же пожалела об этом действии, — ты тут так и планируешь лежать?       — Болеть? — Дайки, повернув голову, вопросительно глянул на меня, видимо, от него не укрылись мои мимические упражнения.       — Нет, не болеть, — передразнила я, — слегка устала, не привычно.       — Так ты вернуться в гимнастика?       — Нет.       — Тогда что ты тут делать?       — Время убиваю.       — Смысл?       — Просто так.       Дайки перевернулся на бок, поставив руку на локоть и оперев на неё голову, внимательно уставился на меня взглядом энтомолога, встретившего новый вид насекомого:       — Всё иметь свой причин.       — Всё имеет свою причину, — не выдержав, поправила я его, массируя своё плечо, — только нет, не в моем случае.       — Даже в твоём.       — А ты любитель поспорить, да?       — Что произойти? Почему ты бросить?       — Потому что была травма.       — Какая травма?       — Физическая.       — Но она пройти.       — Видимо да.       — И ты вернуться в гимнастика?       — Нет.       — Значит твоя травма быть не физическая, — прозорливо ткнул наугад Дайки и угадал. Я промолчала, — Не хотеть говорить?       — Нет.       — Почему?       — Не хочу.       — Ты меня раздражать.       — Серьезно, что ли?!       Дайки не стал продолжать этот разговор, он поднялся, постоял, глядя на меня сверху вниз, после чего бесцеремонно взял за запястье и поставил на ноги.       — А-а-а-а-а-а, придурок оголтелый, — возмутилась я, выдергивая у него свою руку и едва не взвыв повторно, поскольку своим действием доставила себе неудобств больше, чем он, — что творишь?       — Дура, — коротко ответствовал мне Аомине, наклоняясь и закидывая мои мощи себе на плечо.       — Пусти, засранец, куда потащил?! — возмутилась я, стараясь двигаться как можно меньше, а то больновато все-таки.       На пол он поставил меня в душевой и, включив ледяную воду, заставил под ней стоять, держа за плечи и не позволяя двигаться.       — У тебя носки промокли, осел, — не выдержав, ехидно сообщила я.       — Тебе должно помочь, главное не долго.       — Я знаю, только обычно принимают ледяную ванну, желательно по грудь и не дольше, чем пять минут.       — Тогда почему сама не идти?       — Потому что тренировка еще не закончен.       — Ты опять меня передразнивать?       — Ага.       — Дура.       — Дурак.       — Легче?       — Немного.       Некоторое непродолжительное время мы стояли молча. Под холодным душем глядя на кафельный пол, чувствуя, как теплые руки Дайки постепенно остывают под холодной водой, как жжение в мышцах отступает, становясь фоновым неприятным ощущением, я приняла, пожалуй, второе тяжелое решение за сегодняшний день. Мокрые волосы светлой паклей висели вниз и по ним текла прозрачная вода, поджав несколько раз пальцы ног, будто этот жест мог прибавить мне уверенности, я произнесла:       — Меня сломали.       — Что?       — Избили. Поэтому я не выступила тогда на олимпиаде.       — Избить? В смысле...       — В прямом, — перебила я его, — пять человек на одного. Как-то не особо можно что-то противопоставить, каким бы быстрым и гибким ты не был.       — За что?       — За то, что была лучшей, не уступала другим.       — Это не честно.       — В этой жизни вообще слишком многое не честно.       — И ты уйти из гимнастики, чтобы не быть лучшей?       — Чтобы не мешать другим, — подтвердила я, — я пыталась выступать потом, когда всё прошло, но внутри меня будто что-то сломалось. Я делала ошибки в программе, которую знала наизусть, заваливала даже самые простейшие элементы. И слышала за спиной, что потеряла хватку. Что потеряла мастерство. Что как гимнастка себя изжила.       — А ты нет?       — А я нет, — вновь кивнула я, не поднимая головы, — я могла, но не делала. Слишком боялась и до сих пор боюсь. А сил быть второй или лучшей среди худших у меня нет, потому что знаю, я могу гораздо больше.       — И ты предпочесть просто так забросить всё?       — Угу.       — Дура, — вновь коротко охарактеризовал меня Дайки, закрывая воду и оглядываясь, естественно никаких полотенец тут не было, поэтому, стянув свою футболку, он вытер мне ею голову.       — Слушай, это уже лишнее, вот зачем ты так делаешь? — пораженно вылупилась я на него, от шока даже забыв попялиться на его пресс.       — Я мочь сделать предложение?       — Руки и сердца что ли? — усмехнулась я, пока Дайки обтирал своей футболкой мокрую меня. Я уже поняла, что сопротивляться бесполезно, поэтому смиренно терпела этот непонятный мне порыв со стороны японца.       — Нет, я могу помогать тебе в тренировках. Страховка.       — А смысл?       — Если ты упасть или потерять чувство мера, я мочь тебя тормозить, — Аомине на секунду уставился в потолок, видимо подбирая слова, после чего вновь обратил свой взор ко мне, — я понимать тебя. Тут.       Синеволосый коснулся ладонью своей груди, там, где чаще всего образовывается то неприятное, гнетущее чувство пустоты и злости, которое, набирая силу, причиняет неудобство уже на физическом уровне. Будто страдает не только разум, но и тело. Я молчала, сказать было... нечего? Или просто не хотелось?       — Правда, понимать, — по-своему истолковал моё молчание Дайки, — я быть сильнейшим и я терять интерес потому, что никто не мочь победить. Не стараться. Не развиваться. Стоять в тупике, ожидать, когда кто-нибудь оказаться сильнее. Понимать. Не одно и то же. Но я знать, каково быть лучшим и терять это, притуплять собственный потенциал. Зарывать талант. Ты понимать о чём я говорить?       — Господи, твой русский убивает во мне русского человека, — тяжело вздохнула я, отпихивая в сторону его руку с футболкой, — как ты планируешь совмещать баскетбол и помощь? Сколько часов занимают ваши тренировки?       — Три-четыре часа, я думаю, я мочь договориться с Акаши.       — С этим мистером Морда Кирпичом?       — Как ты его? — усмехнулся Дайки.       — Мистер Морда Кирпичом, — послушно повторила я.       — Я запомнить, забавное сравнение, хотя верно быть Мистер Я-Всё-Держать-Под-Контролём.       — Одно и тоже, — отмахнулась я.       — Точно?       — Сто процентов.       — Что планировать делать дальше?       — Не знаю, тренировку я уже явно не продолжу, могу, наверно, пойти на вашу посмотреть, только переодеться надо.       — У тебя есть с собой?       — Нет, но у меня остались сухие штаны, кофта и толстовка.       — Нижнее белье? — похабно ухмыльнулся Аомине, та-а-а-а-к изысканно изогнув бровь, что я на секунду почувствовала себя голой.       — Тебе какая, блин, разница, — отпихнув его с пути, я пошлепала босыми, мокрыми пятками по кафелю в сторону зала за своими вещами.       — Пикантно, не находить? — задал вопрос Дайки, пристроившись мне в тыл.       — Ты извращенец, тебе кто-нибудь об этом говорил?       — Пару раз я что-то подобное слышать.       — Вот то, что ты слышал, чистейшая правда.       — Не-е-е-е, я хороший.       — Не так, надо говорить: Я — классный!       — Разница?       — "Классный" значит безусловно крутой, восхитительный, прекрасный и главное всё это в одном человеке и неоспоримо.       — Мне подходить, — решил Аомине, обдумав мои слова.       — Ну да, скромность явно не твой конёк.       — Я — классный.       — Схватываешь на лету, — похвалила я, поднимая с пола свои вещи и беря в руки кеды, — ты что со мной в раздевалку собрался?       — Нельзя? Я хотеть проверять, плоская ты или мне так только казаться.       — Пошел на фиг, дурак.       — Дура.       — Это, видимо, единственное обзывательство, которое ты знаешь, да?       — Мудак.       — Удивил.       — Но я не знать, что это значит.       — Это значит, что человек очень-очень-очень либо тупой, либо невоспитанный.       — Забавно.       — Так, жди меня тут, переоденусь и пойду смотреть, как большие дядьки бегают за мячиком и потеют.       — Когда ты так говорить, это звучать совсем не здорово.       — Ой, не надо комплиментов, — махнув рукой, я скрылась за дверью раздевалки. Дайки остался в коридоре, задумчиво почесывая затылок, видимо не только его поведение поставило меня в тупик, но и моё его. Ситуация была зеркальной. Ладно, посмотрим, что из этого выйдет. На крайний случай, потом будет что вспомнить.