Часть 1: Вторник
25 февраля 2015 г., 16:31
«Я в городе. Вообще-то, я в твоей квартире, и мне скучно. Надеюсь, ты покажешься здесь в течение тридцати минут и трахнешь меня, в противном случае, я сам запачкаю твои простыни.»
Киллиан сконфуженно смотрит на короткое сообщение, а затем улыбается. Сообщение с таким текстом мог отправить только один человек в этом мире, несмотря на то, что номер скрыт.
Он ухмыляется.
Другие, возможно, сказали бы, что это грубо, дерзко, нагло, несомненно подумали бы, что это лишь проказа, шутка, дурацкий вызов.
Он думает, что это всего лишь дело практики — и довольно эффективной.
Потому что он уже чувствует разливающееся мягкое тепло ниже пояса, только от мыслей о гребаном сексе.
Покачав головой (и пытаясь избавиться от очень нежеланных картинок, которые создали прочитанные слова), он пихает телефон в карман, и другое сообщение тут же высвечивается на экране.
Картинка:
облегающие джинсы, натянутые на длинные ноги, и деревянный стол с кружкой кофе на нем.
(Его джинсы. Его деревянный стол. Его кружка. Его изношенно-кожаный диван. Его бетонный пол. Его квартира).
«на всякий случай...»
Напоминание, в котором он не нуждается.
Проверка того, нуждается ли.
Киллиан убирает телефон. Забирает ноутбук и другие различные вещи, говорит ассистенту, что идет домой и покидает студию.
Еще одно фото, пока он идет к ближайшей станции метро. Еще одно во время поездки с Тауэр-Хилл на Кингс-Кросс и во время короткой прогулки от станции до квартиры.
Все они — очевидные доказательства различных этапов раздевания.
На первой — ключицы. На второй, как определяет Киллиан, грудь. Третья — это изящная дуга локтя и тени обнаженного живота (немного размытые... фокус настроен на задний план, вместо тела, которое ему хочется видеть — но мужчина даже не уверен, было это специально или просто по случайности).
Но каждое фото рассказывает историю. Историю о том, как он скучает. Как сильно он хочет его.
Киллиан торопится, даже если полчаса назад чувствовал себя не очень хорошо по поводу того, что просто бросил работу и подчинился воле мальчишки, слабый, нуждающийся и отчаявшийся.
Каждое фото — доказательство того, что он не единственный считает месяцы, недели и даже дни.
Целует его.
Наклонившись вперед, Киллиан плотно прижимается к нему всем телом, а Пэн выразительно приподнимает бровь.
— Ты опоздал.
— Только лишь то, что тебе скучно, не значит, что я должен все бросить.
— Я уже собирался начать без тебя. Тебе следует радоваться, что этот кот отвлек меня.
— Заткнись.
Игнорируя эти насмешливые жалобы, Киллиан наклоняет голову и целует его, прокладывая путь от губ к шее и плечу. Он почти не в состоянии подавить свой восторг.
Запах одновременно знакомый и чужой, и он возбуждает кое-что больше, чем только обоняние.
Это не должно будоражить его так сильно, эта небольшая часть тела, маленький участок открытой кожи.
Но заводит безумно.
Он просто хочет... провести носом по его коже. Ощутить запах. Пощекотать его. Попробовать. Поцеловать. Вылизать всего его. Оставить на нем свои метки.
Но тихий смех прерывает мужчину; Питер поднимает его голову за подбородок.
— Ты, может быть, готов к этому, мой дорогой Киллиан, но я нет.
Оторвав взгляд от прелестных мурашек на коже, Джонс встречает бледно-зеленые глаза и сдвинутые брови.
— Правда? Потому что, вообще-то, все выглядит так, будто ты готов. — Он ухмыляется, оставляя на обнаженном теле влажные, блестящие от слюны, следы его губ. Пытается дышать глубоко.
— Просто станет куда более классно, когда ты захочешь начать раздеваться. — Пальцы скользят под воротник рубашки, хватая плечи.
— Ты такой нетерпеливый.
— Когда я вообще был терпеливым?
Киллиан отстраняется, игнорируя его и наслаждаясь его приоткрытыми губами и ощущением того, как сильно и глубоко вонзаются в его кожу ногти Пэна с каждой расстегнутой пуговицей.
Проходит около двух секунд, и Киллиан решает устроить шоу, но быстро передумывает, наблюдая за тем, как мальчик пожимает плечами и снимает джинсы и боксеры.
Открытая кожа.
Мягкие контуры мускулов и выпирающих косточек.
Потягиваясь в дневном свете, Питер переступает через одежду и смотрит на него.
Киллиан задерживает дыхание. Забывает о своей рубашке.
Он видел это бесчисленное количество раз (и это всего лишь обнаженная кожа, ничего такого, чего бы он не видел каждый ебаный день), но это все так же заставляет кровь закипать в его венах.
Потому что эта кожа особенная... и он так сильно скучал по прикосновениям к ней.
— На что ты смотришь?
Не утруждая себя ответом, Киллиан наклоняется и целует этот нахальный ротик. Нежные и сочные губы раскрываются, образуя легкую улыбку — сладкую и манящую, как малиновая жвачка, которую любит Питер. Такую сладкую и манящую, что Джонс практически забывает о грубых и злобных словах, что иногда выплескиваются из этого рта.
Это как рай и ад в одно и то же время.
Сейчас только рай: медленные поцелуи, почти нерешительные, без срочности, без обмана.
Как они всегда целуются после столь длительного времени друг без друга.
— Я приму это за согласие.
— Замолчи.
И Питер замолкает, обнажая опасную прекрасную улыбку и скользит ладонями под пряжку его брюк. Он восхищенно прислушивается к звукам, что исходят от него — от них обоих, — когда касается Киллиана в боксерах и прикрывает глаза, наслаждаясь.
Кончиками пальцев мужчина поглаживает русые прядки волос, щекочущие и невесомые, словно дымка. Теплое дыхание украшает его шею, его плечи. Острые зубки царапают горло.
А затем все исчезает: Питер опускается на колени, поспешно расстегивая кнопки на его джинсах, постепенно спуская их ниже, и ниже, и ниже.
Возбуждение ударяет его, словно мощная разрушающая волна.
У Киллиана подгибаются колени. Он подается вперед, стараясь удерживать свой вес, опираясь на большое окно во весь рост. Листья выглядят уродливыми пятнами на стекле.
Ему наплевать.
Яркий дневной свет заливает комнату, освещая кожу Питера и контрастируя с ее молочным вкусом.
Кто-нибудь может видеть их. Кто-нибудь может видеть обнаженного Питера перед ним на коленях, доставляющего ему удовольствие и ласкающего его.
Ему наплевать.
Воздух пропадает из легких. Этот мальчик заставляет Киллиана задыхаться всякий раз, когда он видит его.
Стаскивая последнюю складку одежды, Питер поднимает взгляд и останавливается.
До тех пор. Пока. Наконец. Не прикасается к нему.
(Опасная прекрасная улыбка. Острые белые зубки, розовый язычок, облизывающий пухлые губы. Притворно подчеркнутый стон).
— Разденься. Я хочу видеть тебя, Киллиан. — Крепкие руки расставляют его ноги и скользят вниз по бедрам. — Давай, разденься. Мне нужно видеть тебя... — Бархатные губы целуют его живот. — Я мечтаю об этом с посадки на ебаный самолет в Милане.
— Учитывая то, что это было сегодняшним утром, это не так уж и долго.
Питер закатывает глаза, ухмыляясь и, вероятно, проклиная тот факт, что Киллиан все еще в состоянии формулировать мысли в слова, даже несмотря на то, что Пэн сидит перед ним на коленях.
— Ладно... Я мечтаю об этом с посадки на тот ебаный самолет три месяца назад, когда уезжал из Лондона. Доволен?
— Тцтц... Кто-нибудь говорил тебе, что ты ужасный лжец?
— Кто-нибудь говорил тебе, что прежде ты должен отдать что-то, чтобы это вернулось тебе обратно?
Удивленный и взбудораженный, Киллиан смотрит на Питера — на его губы, на мягкие поцелуи. Красивые брови чуть приподнимаются в ожидании: они тоньше, чем обычно, и, возможно, темнее. Убеждаясь, он также замечает следы пудры и макияжа и скользит по ним большим пальцем.
Запах сухого искусственного лака для волос и коричневатые мазки остаются на его пальцах. Прядки волос доходят до линии шеи. Он растирает напряженные мышцы, выжидая, желая уступить Питеру, придвинуться ближе.
— Ты в моем доме, вызываешь меня с моей работы... Я думаю, этого достаточно, чтобы быть на моей стороне.
Губы сжимаются, а затем Пэн коротко кивает.
— Потому что сегодня я чувствую себя особенно великодушным...
А затем не остается ничего, кроме теплого рая, который дарят ему губы этого мальчика. Питер ласкает, облизывает, сглатывает. Руки, обернутые вокруг талии, направляют мужчину, удерживают, притягивают ближе. Поцелуи осыпают каждый дюйм его кожи, в то время как зеленые глаза жадно впитывают каждую его ответную реакцию на ласки. Длинные пальцы поглаживают каждый участок открытой кожи, словно это их первый раз.
Это заставляет Киллиана трепетать и подрагивать. С ног до головы его охватывает тепло, легкое покалывание, бурлящая от возбуждения кровь. Он сильно сдерживает себя, но кончает слишком рано, слишком внезапно даже для самого себя. Он хочет насладиться этим зрелищем, ощущениями. Продлить их.
(Мальчик слишком хорош во всем этом. Или мужчина просто скучал по нему сильнее, чем думал).
Он хочет касаться больше, чем плеч. Хочет почувствовать себя внутри него, заглядывать в эти зеленые глаза и видеть в них удовольствие.
Но внезапно все приостанавливается. Губы соскальзывают, лишь мимолетно прикасаясь маленькими (слишком маленькими, недостаточными) поцелуями, размещая легкое (слишком нежное, слишком мягкое) касание на самом кончике члена. И снова опасная прекрасная улыбка растягивает его губы. Кровь прекращает циркулировать, в горле перехватывает дыхание.
Яркие глаза, подрагивающие ресницы, непристойный язык.
Слишком. Блять. Хорош.
И только когда Киллиан собирается ругаться и проклинать (его и его грешный язык), мальчик улыбается. Но уже не так, как раньше.
Искренно и восторженно.
— Тебе следует радоваться, что твой вкус нравится мне слишком сильно, чтобы останавливаться. — Словно помаду, он аккуратно облизывает губы; выдыхает, но не так, как раньше. Искренно, облегченно, восторженно. — Серьезно... Киллиан. Твой вкус неповторим. Я могу приезжать только ради того, чтобы снова и снова пробовать тебя.
И когда Пэн сглатывает, нет никакой подделки, никакого фальшивого шоу. Лишь удовольствие. Каждое движение, каждая секунда, каждое их прикосновение друг к другу.
Наслаждаться.
Быть вместе.
Удовлетворять друг друга.
Кончать. Вместе.
***
Открывая металлическую дверь, он находит Питера около окна. Его голые ступни на холодном бетонном полу. Он почти раздет, брюки (его!) спущены до бедер. Взгляд зеленых глаз задерживается на нем на несколько секунд, а затем Киллиан проходит в комнату; кошка лежит на подоконнике, и они с Питером следят за каждым его движением. Джонс скидывает сумку и подходит ближе. Он целует его.***
Яркий дневной свет. Теплые потоки солнечных лучей проникают сквозь высокие окна, окрашивая линии и перекрестки теней на бетонном полу, но не достигая матраса, на котором они лежат. Тепло и уютно. Питер прижимается к нему спиной. Кошка прижимается к бледному животу мальчика. Оба мурлыкают от прикосновений. — Ты действительно сказал швейцару, что ты мой брат!? Потому что он был очень удивлен насчет твоего почти несуществующего ирландского, но сильно заметного чешского акцента. — Я провел много времени в Нью-Йорке и Праге... Ты бы предпочел сказать, что я твой парень? — Нет... И ты не мой парень. — Нет. Я не твой парень. Не оборачиваясь и не переставая следить за черным комочком шерсти, Питер прижимается ближе, слегка потираясь задницей о пах мужчины. Киллиан не уверен, специально это или случайно, но во всяком случае, это оставляет для кота больше места. — Так или иначе... Кто эта шлюшка, которая стучалась в дверь? Я нашел ее вещи в ванной. — Ее зовут Аврора, и она не шлюха. Вообще-то, она довольно милая, она бы тебе понравилась. Раздалось такое внезапное и полное подавленного гнева шипение, что Киллиан чувствует, как встревоженная кошка съеживается под его ладонью. — Я уже ненавижу ее. — Осторожнее... Можно подумать, что ты ревнуешь, — он шепчет Питеру на ухо совсем тихо, и буквально чувствует пробежавшую дрожь вдоль хрупкого позвоночника. — Я не ревную. — Рука Питера оказывается в железных тисках; ногти впиваются в его мягкое запястье. — Может, я просто не хочу ни с кем делиться. — Это и есть абсолютный концепт ревности. Он ухмыляется над нетерпеливым раздражением Пэна, заставляющего его сменить тему. Иногда его реакции слишком очаровательны. Он может быть раздражающим и невыносимым, но не после того, как они, потные и разгоряченные, занимались любовью. Ноги запутаны, руки обнимают драгоценное тело. Носом Киллиан зарывается в хорошо пахнущие волосы, слегка завивающиеся на висках и щечках. — Она не живет здесь, не так ли? — Временами... — У нее есть ключ? — Да. Питер неуверенно переворачивается, оказываясь лежащим на половине спины. Кот перестает его заботить. Зеленые глаза спокойно наблюдают за Джонсом, а его голос ровный и беспристрастный, словно речь идет об обеде: — Тогда тебе лучше сказать ей, что она не должна появляться здесь в течение этих четырех дней. Если я увижу ее, я расцарапаю ее личико так, что она не узнает себя в зеркале. Киллиан громко смеется. Качая головой, он подтягивает мальчика ближе к своей груди, чтобы чувствовать его ближе. — Как хорошо, что ты не ревнивый. Перекидывая ногу через бедро Пэна и чуть надавливая на скулы, он наблюдает, как все протесты тают, а напряжение исчезает. — Так ты остаешься на четыре дня? — Как и сказал тебе. — О, правда? Когда? — Примерно двадцать секунд назад. — Ты не думал, что у меня есть планы? Бедра начинают потираться об него: небольшими медленными круговыми движениями. Мучительно медленными движениями. Руки тянутся, притягивая мальчика к себе и трепля волосы. — Тогда тебе нужно отменить их. Обнаженные руки, обнаженная кожа. Мягкая и вкусная. Сгиб на локте. — Что, если я не хочу этого делать? Почти выцветшие запахи дорогого парфюма. Солнечный свет и зимний день, печенье и свежие булочки, малина и беззащитное тепло. Питер. Он никогда не перестанет электризовать мужчину. — Отмени их. Надавливая носом на сгиб локтя, Киллиан глубоко вдыхает, глядя на синеватые вены, проглядывающие под тонкой кожей, и замечает биение пульса. Касаясь мягких русых волос, он не сдерживает вздохов. Тепло расплывается в его паху — и не успокаивает даже тот факт, что он уже дважды кончил. Он чувствует себя исчерпанным и немного уставшим. (Четыре дня. Он будет здесь четыре дня вместе с ним). (Но четырех дней недостаточно). Он кусает и целует мальчика, вырисовывая зубами узоры на коже. Мягко, слишком мягко — недостаточно для того, чтобы оставались следы, отметины, доказательства (которых, на самом деле, он отчаянно желает). Киллиан продвигается ниже, где кожа настолько гладкая и нежная, что он даже не смеет касаться ее своей щетиной, прикасаясь лишь губами и языком и впитывая в себя все глубокие вдохи Пэна. Мальчик двигает бедрами, его веки подрагивают, и он откидывает голову. Мужчина вытягивает руку, раздвигая ноги Питера, добавляя больше движений для разрядки. Киллиан даже не зарегистрировал кошку в отеле, но ему плевать на все это, он наслаждается телом этого мальчика, так же, как мальчик наслаждается им. — Могу я...? Пожалуйста? И Пэн знает, о чем он просит. (Ему плевать). Ему плевать на все, кроме него. Его кожи. Румянца на щеках от волнения, приоткрытых губ. Рука Киллиана лихорадочно тянется к промежности. Так открыт. Так реален. Действительно реален. Разочарованно покачав головой, он рычит, издавая р а з д о с а д о в а н н ы й звук. — У меня завтра важные дела. Проглатывая проклятия, Киллиан целует его. Сначала ключицы, затем горячую пульсирующую шею, и, наконец, подрагивающие губы. — Когда? Когда я могу отметить тебя? Тихий смешок, огонь в глазах Пэна. — Пятница... Пятница. Ты сможешь вылизать всего меня. Кусать меня. Оставлять засосы. Сможешь кончить на меня, а я буду втирать твою сперму в кожу, так, что смогу чувствовать твой запах весь следующий день... Его голос хриплый и грубый, и мальчик едва в состоянии формулировать слова, потому что в его голове тут же рисуются картины, которые он описывает. Киллиан разрывается между желанием заглянуть в его глаза и желанием закрыть собственные — отгородиться от осознания того, что сегодня всего лишь вторник — и просто чувствовать. Три месяца. Так долго. Так долго, что эти дни почти разрушили красивого и сильного мальчика. Бедра Питера подрагивают, когда он изливается в руку Джонса. Тело мальчика дрожит в его руках, и он цепляется за его плечи. Горячее дыхание на его ухе, коже, губах. Пэн переворачивается и полностью накрывает его собой. Он шепчет всякие глупости о том, что владеет им, и двигает рукой до тех пор, пока мужчина не кончает в его ладонь.
