Без наркоза

«Но злодей Айболита хватает И в костёр Айболита бросает. И горит, и кричит Айболит: «Ай, болит! Ай, болит! Ай, болит!» — Корней Чуковский.

Достигнув совершеннолетия, Мэтью Уильямс укатил из Торонто на фургончике, куда вечный глас зовёт — эхо, что не умолкает, свет, что не угасает. Взяв сотни пар перчаток да респираторов, он закатился под кенийское солнце. Один лишь фургончик у Уильямса, над ним гордо вздёрнут кленовый флаг, а он живёт в русле пересохшей реки в глуши экватора. Снял шины с колёс и отдал деревенским детям в качестве игрушек. Романтика да и только! Когда от отстиранной крови на его халате остались унылые жёлтые пятна, деревенские парни уже неслись сами навстречу ему и сбивали с ног дикими объятиями. Сухие тела Туркана, обмотанные пёстрыми тряпками, уже столь родны ему, как и покрывало старейшины, походящее на бабушкин плед. На их тонких шеях сидят разноцветные тряпичные обручи. Они общительны и общипаны, аки цыплята, и улыбаются благодарно и белоснежно, на зависть любому европейскому господину. Теперь его фургончик, мотор которого затух три года назад, простоенные в саванне, наполнен новейшим оборудованием. Старшие братья и сёстры Уильямса, большинством приёмные и названые, собрали команду, которая морально и материально поддерживает его из другого полушария с участием торонтской церковки. Это приятно, это греет. Хотя куда уж жарче? Сухой месяц длинною в год идёт, и в нём Мэтью успевает искупаться знатно, старается применять классическое белое одеяние доктора под жестоким солнцем, но северная кожа всё равно золотится и слезает. Ему нужно больше кремов, или когда-нибудь дойдёт до ожогов. А ещё нужны Солкосерил, Левомеколь, Левосин, Суфрадекс, Фукарцин и пятикубовые шприцы... * * * Артур приехал к концу сухого месяца. Он привёз Левомеколь и Фукарцин, поэтому Уильямс расцеловал его в обе щёки. Артур оставил джип впритык прижавшимся к фургону, что с сероватыми боками и розовенькими тюлями на окошке стоит так отчаянно посреди бедного пейзажа. Грядки, разведённые прямо в песке, шалаши и странные хижины, тёмная растительность на чьём-то заборе, кривая гор на горизонте и оранжевая песочница всюду, всюду, всюду, насколько хватает глаз... Резкой границей очертил себя от пустыни тропический лес. А за ним — город, такой же бедный, но очень богатый. У Мэтью Уильямса «комнатушек» на колёсах с недавнего времени две, да ещё и палатка-тент с парой сидений и москитными сетями в качестве пристройки. В одной наколёсной комнате даётся первичная помощь и редкие операции гостям и хранятся медикаменты, а в затюленной Мэтью проводит свободное время, доучивается и спит: этот фургон стал продолжением его детской. Внутри узко, низко, неудобно ходить, но это дело привычки. Свою маленькую, но ценную гуманитарную помощь Кёркленд задвинул под полку, на которой Мэтью устроил постель. Так старший брат дал понять, что разобраться с нею лучше потом, потому что если Уильямс начнёт сортировку сейчас, то он, уставший от жары и дороги, не сможет ему помочь, а это выйдет не вежливо. Гость весь день упивался чаем, но Уильямс советовал ему местной воды, от которой Артур остался, мягко говоря, недоволен. Дремучий коктейль воды с разведёнными в ней чайной ложечкой песка, каплей мыла и щепоткой соли. Однако же, пояснил Уильямс, такая вода — из специально заказанной цистерны — чище речной и дешевле, потому что речная вода требует нанимать аборигенов для доставки. А сильных местных мало; наверняка ещё меньше, чем пожилых, потому что люди рано умирают. Болезни и конячий труд стягивают жизнь и отрезают от неё большие лоскуты. Артур высунул голову в пожарный люк, нуждаясь в прохладе, рассказывая о своём заключении и жизни на свободе. Обронил, что долго не задержится — странно, будучи в бегах, долго оседать в ненадёжном и голом месте. «Да, следующим утром. Не больше одной ночи тут, дорогой Мэтти, и так в груди распирает... А потом, знаешь, может, будут проезжать мимо, вспомнят о тебе и привезут Суфрадекс и радуйся!» — Пойду на завод, — потом Кёркленд всё-таки рассказал о себе, хоть и самую малость, обмахиваясь полами влажной шляпы. — У меня ещё есть силы, а учителем не возьмут. Стива и Джеймса засудили, и они бегут; уже не вернутся в Штаты. И в Европу — вряд ли. Так что будут околачиваться в Южной Африке, я тебе говорю. По улице прошлись песнопения, поддерживаемые барабанным ритмом по канистрам, и братья инстинктивно застучали костяшками пальцев в такт ему. — Думаешь, они навестят меня? — размечтался Уильямс. — Думаю, они о тебе и не вспомнят, если за ними гонится кто-нибудь. Из палатки-тента выкатилась улыбающаяся беззубо женщина и влезла по ступенечкам в их нежную детскую. Артур, тихо кряхтя, вскочил на ноги и отвесил полупоклон. Теперь запах стоял ужасающий, должно быть, это из-за её свалявшихся волос, самых чёрных, которые ему доводилось когда-нибудь видеть на дождливом севере. В них копошились вши. Растягивая улыбку на безумно худом лице, она попыталась подцепить его руку, чтобы, верно, пожать. Кёркленд осторожно выскользнул из объятий и обошёл её. — Это ещё что, — заговорил Мэтью, заметив его замешательство, так как женщина хихикала и щурилась, и Артур не знал, куда ему деться. — Ты бы видел, как за последние дожди размякли люди! Меня этому учили ещё в медицинской школе, но о таких масштабах... Я о червях в конечностях, — он понизил голос. Кёркленд оправлял свой тёмно-оливковый пиджак, изредка кивал и вскидывал брови. Гостья гладила своего молодого доктора по отросшим волосам, а он сам довольно сидел на полу, обнимая запломбированный ящик. — Черви. Всего в пятнадцати миллях от города у местных раны не успевают затягиваться новой кожей, и кровь и мясо из-за ходьбы становятся одной сплошной коркой, чрез которую нельзя пройти даже иглой. И под этой бронёй — целые полки паразитов. Вши — ерунда, по сравнению с этим! — он изобразил испуг, но женщина оглаживала ему золотой затылок, и он улыбнулся. Артур надел шляпу, чтобы стать похожим на отъезжающего с вокзала родственника. — Приедет Амелия, передай детке этих конфет... И ничего, ничего ей не говори, если вновь станет донимать расспросами, ладно? — Ладно... — Мэтью, предвидевший, что посещать его станут реже и реже, лишь вздохнул. — Там на другом конце деревни настоящие белые французы. Хочешь сходить поздороваться? Артур продвинулся к прямоугольнику-дыре выхода, перебирая ключи в руках. — Не имею никакого желания. — А с местными? — Нет! Ещё подхвачу малярию, чтоб её, — резко ответил он. — И кто тебя тогда будет спонсировать? — Тогда объезжай город, если можешь: говорят, там неспокойно. — Социалисты?.. — Хуже — фанатики. После отъезда приёмного отца Мэтью совершенно сдался жаре и расклеился. Засыпая, бродил по убогим домам и выпрашивал маиса, вопреки элементарным правилам гигиены поедая его немытыми руками. Может, даже подхватил тиф, но ещё не обнаружил. * * * Любовь предпочитала выбирать себе несчастных и ставить клеймо на их запястьях, как она поступила с Амелией Джонс. То ли благословение, то ли проклятье, от которого не избавиться, даже если обрубить на запястье руку. Вздымая тучи пыли, нёсся через деревню толстобокий мерседес, дверцы которого, изъеденные брызгами дорожной глины, сливаются с землёй. Амелия тормозит, вздрагивая от ползущего под майкой пота, и выходит из машины не сразу. Сидит, опустив лоб — ещё немного, и засигналит им, уткнувшись в баранку. Её насторожило запустение в обоих фургонах под канадским знаменем, с которым не играл ветер, и она пошла, беспрестанно окружённая босыми ребятами, к единственному зданию, которое могла увидеть. Под навесом в худом сарае без двух стен она бы сама отдохнула, будь она в шкуре Уильямса... Потому что места удобнее просто нет! Орава замолкает и рассыпается, когда видит своего Айболита отдыхающим в полумраке — доктор лежал, полусогнувшись, на горе мусора, из которого дети обычно лепят игрушки. Замечая, что Уильямс не спит и даже не мёртв от одной из тропических болячек, она ставит ноги в кедах с высокой шнуровкой крадучись. Тени ползут по земле, а комары зудят, и хочется разбить эту тишину хлопком по одной из маленьких тварей. На девушку любопытно смотрит ребёнок, крутящий в руках кораблик из тапка и ручек — он сидит лицом к Мэтью на поролоне и видит полуулыбающиеся лица брата и сестры, которых он никогда не видел вместе, и улыбается ярче и радостнее. И доктора будто швыряет током. Он дёргает съезжающие с носа очки и просыпается под смех мальчишки. — Мэтти! — не выдержав, восклицает Джонс, разводя руки. Уильямс не бежит ей навстречу, стоя с такими же растопыренными руками, удивлённый, поэтому она сама подпрыгивает к нему. Перекинутая через её плечо сумка звенит застёжками, брелоками и содержимым. — Нет! Стой! Я не мылся две недели, — он слабо протестует. Маленький Рудольф же без стеснения обнимает незнакомку из дальней земли. — Но мы не виделись целую вечность! — Ничего, французы говорят, можно и дольше, но... Эми, это серьёзно, не надо. Он согласился только сжать её ладонь, ведя её к фургону с кленовым знаменем. Она ахала и вертела головой, захватывая взглядом термитники, шалаши и детей, просящих её руки — в прямом смысле. На молочной коже американки и светлейший пух, и с запястья до кончиков пальцев она алюминиевая, протезированная, и всё это нужно непременно потрогать. Он усадил сестрёнку под тентом, пряча от полуденного солнца, принёс таз с водой и мыл её ноги, а она склонилась и с нежностью перебирала его волосы. — Ау! — Прости, я просто пытаюсь тебя расчесать. — Не надо, — Уильямс мазнул её щиколотку мочалом слишком легко, раздумывая. — Я помоюсь для тебя. — Ура! — возликовала она и заболтала ногами, выплёскивая на него часть воды. — Эми! По сути, сейчас он проделывал с нею ту же процедуру, что принимали его маленькие пациенты — принудительное мытьё. Амелия реагировала соответствующим образом. Блестя зубами, она с интересом разглядывала юношу. Последний раз они виделись год назад, и он сильно загорел, и его облик с неаккуратной причёской, выжженными ресницами, едва заметной щетиной, со спящей яростью в глазах... Это было так же дико и хорошо, как рыжая полупустыня вокруг. Амелия явно заинтересовала жителей. Они собирались вокруг неё, чрезвычайно сильно хлопнувшей дверью авто и отошедшей от него на чейн с последней ручной кладью, как вокруг диковинки или давнего друга. Скоро она пела, вертясь, словно мельница: «Он ревнует по мне, любит, как ураган! Деревом гнусь, благодаря этот прекрасный и сильный ветер!» Она будто пыталась прогнать страх этим рвением. Когда светящийся Уильямс разобрал багажник и выгрузил мешки с маисом, ткнул её локтем и плюхнул мешок прямо на землю пред ней — за работу. — Но мне... нужно переодеться, — шепнула она, не понимая спешки. Мэтт открутил крышки со всех канистр, и к нему потянулся десяток рук с пустыми бутылочками. — Как ты думаешь, чего они от тебя хотят? — он встал бок о бок с нею, вровень, и вместе с нею нагнулся: он к воде, а она к зерну. Наконец Мэтью перехватил её взгляд, и Джонс поняла, что ему очень хочется спать. Раздача была скоротечна, Амелия не перестала поражаться ни расслабленному виду брата, ни ловкости людей, таскающих грузы на голове, ни благодарности, которой её одарили за обыкновенный гадкий маис. * * * Её появление было неожиданным, её авто было слишком большим для неё одной. В таком могло разместиться шестеро, а один мог жить с теми же удобствами, которыми годы довольствовался Уильямс. В её чемоданах оказались зелёнка, бумажные пластыри-катушки, фонари и всевозможные мази и капли, о которых Уильямс давно грезил, за которыми к нему ходили и били чело французы — их запасы медикаментов стремительно истощались. «С любовью из Нового Света. Кейптаун-Адену». — Гласила чемоданная наклейка. Мэтью упоённо перебирал тюбики и коробки в детской, словно клад. В итоге он просто встал на четвереньки и осыпал лекарства дрожащими поцелуями. Джонс вытащила музыку из машины, в которой ночевала, и втянула брата в танец, отвлекая от забот. Наивная песня янки «I don't wanna know the reasons». Он, вялый после дезинфекции, хотел бы сказать: «Не мешай мне», но цепкий взгляд её голубых глаз выхватил кое-что интересное. Эми сжала брата железной хваткой, и он удивился в очередной раз, почему это она не родилась мужчиной. — Давно у тебя это ружьё на стене висит? — Ум... Это Артур привёз. — Так он был тут! Почему ты не сказал? Он тебе слил словечки моего будущего мужа, да? — Нет, только передавал привет и леденцов. Но я знаю их, и ты знаешь, что я знаю. — Сколько слов? Давай, как в игре в слова, я называю букву, а ты... — Артуру бы это не понравилось. Возмущённая Джонс несильно толкнула его в грудь. — Это несправедливо! Эти слова были на моём теле и за них я уже изуродована, чувак. Я обязана знать. Папочка наш заботливый и ненормальный, зачем его слушать? В ответ Уильямс не упрекнул ни одно поколение своей странной семьи. — Если бы не его срыв, я бы не поразился тому, как порхают над тобой руки врача и не решился бы сам выучиться... Я бы не был здесь. — Он старчески-печальными глазами взглянул на небо и хижины за пыльным стеклом, залитые солнцем, и сделал пересушенный глоток воздуха. — Нет, я бы не смог пойти другой дорогой. Я чувствую, что это мой долг. Мне предназначен долг, тебе предназначен человек, и что лучше... — Разве человек не может быть долгом? — задумалась Амелия, но как-то легкомысленно; поднесла палец к губам. Ему практически удалось её отвлечь от прошлого, но он сам всё разрушил. — Я не скажу, и не проси! Может, я надеялся, что ты приедешь ради меня и детей, ждущих только воды, а ты требуешь у меня слов, которые я считаю наказанием. Это так эгоистично... — Не скажешь — поеду в Северную Корею, слышал? — Это самоубийство! — Если моя родственная душа уже мертва и я уже слышала её, то меня ничто не удерживает... В фургон вбежала девочка в розовом платье эдак из пятидесятых и смущённо сообщала им: «Меня сегодня впервые обнял белый!» — Что, белый, здесь! — Мэтью выронил упаковку пластырей и даже не заметил. — А-а-ага! Спал с нами в мусорной куче! Такой радостный! Амелия уставилась на девочку, словно бы в отражении её дырявой, как от термитов, улыбки пытаясь найти взволновавшего её человека. Днём в максимально чистом фургончике, куда Мэтью не пускал сестру, то и дело вскрикивали и подвывали дети, а матери напевали им, крепко-крепко держа за плечи. В отместку Джонс прибавила к рок-композициям из магнитофона громкости и сломала что-то из техники в автодоме, а звук был подобен бушующей грозе. Однозначно, врач страшен на любом континенте. Выводящий земляных блох и клещей из ломких запястий и стоп, приказывающий сменить постель, чтобы паразиты не вернулись, и найти обувь — хоть сделать самим. Мэтью старался не хмуриться, но у него накопилась стопка тряпья от заражённых, и её снова нужно сжигать. Сестра мучила его, спрашивая весь день об эпитафии, как она называла своё клеймо. Уильямс хотел бы сказать ей, но знал, что слова разобьют ей сердце. Да и ему — воспоминания. Жмущаяся в углу, орошаемому кровью, вереща, что есть сил, Эми в хватке предельно злого Кёркленда стала его ужасом. Амелия Джонс объезжала мир в частности из-за активной общественной деятельности, ну и из-за определивших её жизнь слов. Пусть всё совершится, раз она так этого жаждет. Но прежде никогда она не набрасывалась на Уильямса так, не высматривала светлую макушку, ходя по улочкам и назло брату снимая и отбрасывая обувь: видимо, что-то разительно поменялось в самом центре Земли. Уж и не приехала она сюда с одной целью — узнать? Мэтью, в этом случае, стал бы ещё более одинок: Амелия гостит не у него, а у человека, чей призрак, окружённый сизоворонками, состоит пока из одних проклятых слов. Мэтью был слишком скромен, чтобы принять поднявшуюся из глубины сердца обиду. К вечеру после пары уроков рисования и английского в импровизированной школе Джонс наконец выключила музыку, перестала неосторожно ронять посуду и отстала от него. Он сжёг тряпьё на обочине и долго отряхивал от пепла апельсиновые кроссовки. — Врач нужен больным, а не здоровым. Так что не обращай на меня внимания, Мэтти. — Видя, что он снимает очки и складывает дужки, протирая глаза под рассеянным ночником, Амелия коснулась губами его щеки. Она хотела пройтись по охладившейся к ночи улице. Стемнело, и свора детей не побежит за ней потрясённо тянуть её за светлые волосы и железную ладонь. — Куда ты? — машинально спрашивает он, привстав с полки и вытягивая шею. — Я люблю тебя! Я не трусиха, пауки и змеи мне не страшны, а если и получу укус, то научу тебя танцевать тарантеллу. Прогуливаясь по дороге, похожей на марсианскую по цвету и кардиограмму по рельефу, в осыпанной крыльями ночных бабочек деревушке, Джонс сделала важное открытие. В Африку пришёл дождь! Четыре месяца земля без него сохла. С приходом дождя термиты в невероятном количестве полезли из земли, впервые в жизни начав летать. Они заполнили собой все стены, крыши, тропы, бились в каждое окошко и лицо. Казалось, и в небо они взмывают, в самое близкое небо... Самое чёрное, которое она когда-либо могла видеть на своём дождливом севере. Взрослые и дети, и даже собаки с утра будут в охоте за термитами, ведь это белок. Но дожди несут не только влагу, делая возможным земледелие, но и огромные проблемы. Температура спадает почти на шесть градусов, и теплолюбивые африканцы плодят ОРЗ. Комары размножаются столь же быстро, как люди зарабатывают свою порцию малярии, и о сухом месяце волонтёры и жители вспоминают с сожалением. Нечистоты из вымытого грунта движутся к источнику воды, откуда происходят водопой, стирка белья, свирепый брюшной тиф и работа Уильямса. В восемь вечера Амелия возвращалась к своему авто, чтобы там завернуться в кокон одеяла, растянувшись на пару сидений. Отвлекать брата, ночуя рядом с ним, было бы слишком. А в машине было бы так тоскливо, так страшно, совершенно одной под огромной экваториальной ночью, в которой звёзды являют собой целые лампы. Амелия услышала запах пепла и дыма, а на горизонте заплясали светлячки костров, воспылавших в городе на холме. И они оказались ярче, чем звёзды. Джонс замерла в ужасе, прикрыв рот рукою, которой собиралась секунду назад толкнуть выдвижную дверь. Он пришёл, как вор, высокий и мощный плечами, а его халатоподобноое одеяние придавало инфернальности. Джонс видела его со спины, у него с собой не было ни женщины, ни дитя, ни каких-то вещей, а он, согнувшись, скребётся в вагончик Уильямса странной железкой. Рассвирепев, Амелия издала боевой клич и своей железкой — протезом — огрела пришельца по затылку. * * * Утром Мэтью заметил, что старшая сестра вывесила рядом с его флагом звёздно-полосатый, и вздохнул. Была проблема побольше. — Клянусь, она пахла печеньем! — ненормально восторженный Иван Брагинский лежал на его полке с перевязанной головой и компрессом. Как он успел поймать запах или понять, что нокаутировала его особа женского пола, он объяснил наличием у себя чутья охотника. «Конечно, я знал, что она крадётся, и об ударе со спины знал, но у меня не было выбора». Он должен был потерять сознание от переутомления или обезвоживания, но не от удара. У Ивана Брагинского для этого климата слишком не тот организм и слишком длинные рукава. Безумец наотрез отказался снять даже перчатки... Мэтью заскрежетал зубами. Иван добирался из города пешком по размытой дороге, испачкался, как дикарь, и теперь будет лучше отправить его к французам, создавшим подобие сауны в своём лагере. Даже настойчивый Мэтью не рисковал идти пешком в город, а для этого использовал древний мотоцикл, что варен-переварен так много раз, что Уильямс уже перестал считать. Просто коняшка не выдерживает возлагаемых на него нагрузок. Амелия коснулась ступеней фургона громкой поступью, и Мэтью вскочил. Даже в присутствии гостя Эми, не умеющая читать атмосферу, может устроить допрос. — А ты кто? — видимо, Брагинский тоже не умел читать атмосферу. — Я... Я Мэтью. Доктор. — Он растерялся от бестактности вопроса. — Моя сестра, Амелия, — он указал на девушку, застывшую рядом с ним, — вырубила вас ночью, приняв за вора. Простите её! Она... Немного чудаковата, и у неё был тяжёлый путь — она одна пересекала Северную Африку, представляете? — Но я тоже делал это один, — Иван нахмурился. — Должно быть, у вас очень важный мотив, чтобы быть здесь?.. — канадец не заметил, как Амелия показала гостю язык. — Я преследую двух американских граждан, которые агитировали в пользу тунеядства и отказа от уплаты налогов в Тарту и Таллине. Дальше они не пошли — их выдворили; а затем наши уполномоченные решили всё-таки поговорить по душам с ними, знаете. Оказывается, они также являются злостными неплательщиками в Штатах! Так что мы все заинтересованы в их поиске. Говорили: «Почему мы должны платить стране, которая на наши деньги строит школы и там распространяет неправильные идеи?» На школы замахиваются, а! — И как же их имена? — Джеймс Уильямс и Стив Джонс. Амелия подмигнула младшему брату, который стоял, лишённый дара речи: «Не волнуйся, чувак, я всё улажу. Русского скоро тут не будет!» — А здесь вы зачем? — голос Уильямса дрогнул. — Охочусь за редкими зверями. В городе такой переполох, костры жгут, радуются, ой что происходит... Там преступнички и пробегали бы, скорее всего. А я конкретно сюда — поохотиться, развеяться. — Иван, положив ногу на ногу и устраиваясь на слишком маленькой для него полке, лукаво улыбнулся Амелии, которая недовольно кривлялась. — Вообще я считаю, что Стив и Джеймс вполне могут прийти к вам, как к землякам. Дорогой Мэтью, позвольте мне обождать их у вас? — он испуганно потрогал седые виски. — У меня может быть сотрясение... — Меня больше интересует, насколько у вас сильный иммунитет и как много запасов еды. — Я надеялся на гостеприимных встречных... Приезжих вроде вас. — Я повезу вас домой завтра, мистер, — сказала Джонс. — Скоро от дождей будет ещё больше термитов и комаров. Вы хотите ими питаться? И правда, за окном неадекватил дождь, то спадавший и утончающий струи, то ревущий, словно водопад. — А больше ничего нет? — изумился Иван. — Вообще-то, и это можно, я не привередливый. Только бы было сладкое! Он напомнил ей лихорадочного больного, потому что его глаза, обращённые к ней, восхищённо сверкнули. А лицо твердило о его обиде, с которой и началось знакомство. — Только бананы. А так термитов жрать придётся. Это ценный белок, мистер! Но в закромах у нас, правда... Она умчалась под ливневыми потоками в машину, как обычно убегают в свою комнату, и принесла сладостей, дарованных Артуром. Несла, не мелочась и не рассчитываясь, всё, завернув в кожаную курточку. Через мгновение они уже ели вместе. «Помирились...» — радостно думал Уильямс, а пока шла внеплановая трапеза, он мял в руках трубку фонендоскопа и пытался понять, что ему делать. Ему не нравилось выражение, с которым Брагинский, жующий бисквитики, поглядывает на ружьё на стене. Судя по всему, уходить в ближайшее время он не собирается и выгонять его... не стоит. — Вы чем занимаетесь? — Иван должен был это спросить. — Мы несём помощь и свободу из всего Американского континента! За это наши голоса и рубят... Не везде приветствуют западные ценности. — Так вы сообщники с этими? — Иван перестал жевать, удивляясь каждой новой подробности. — Получается, что так. Амелия повернулась к нему спиной, и подлого удара не последовало. Вернее, не последовало вообще никакого удара. Ни подлого, ни справедливого. А Амелию было за что наказывать. Хотя бы связать и приковать, как сторожевого пса, к фургону, не позволяя умчаться на нём вглубь материка. Брагинский единственно знал о том, что ей страшно. — Не ходите, дети, в Африку гулять... — пробормотал он, смахивая с перчаток крошки. И Джонс сказала: — Заткнись. * * * — Мэтью, могу я называть тебя Айболитом? — Прошу прошения?.. — Это лучшая советская сказка, обязательно расскажи своим детям. Я её даже вручную переведу для вас, если хотите... Только дайте бумагу и ручку. — Когда Уильямс, порывшись в рюкзаке, исполнил его просьбу, Иван выглядел совершенно удовлетворённым. — Начнём на словах! «И горы встают перед ним на пути, И он по горам начинает ползти, А горы всё выше, а горы всё круче, А горы уходят под самые тучи! О, если я не дойду, если в пути пропаду, Что станется с ними, с больными, С моими зверями лесными?» — Брагинский, вы только что назвали наших братьев животными? — Джонс раздражало то, что он, не утруждая себя никакой работой, спит до полудня, млеет в полдень, а после занимается своим «потрясающим переводом». И то, как подозрительно смотрит он на её брата, предельно сосредоточенного на босоногих и паразитах, и произносит протяжное, как угрозу: «А-айболи-ит». Ей плевать, что он может страдать от печи-экватора или от её нокаута. Она была полна подозрений и уверена, что он нехороший человек. Зачем Мэтти пустил его? Почему воспитание англичанина не даёт им прогнать Бармалея под стену дождя? Он занимает непомерно много места под низким потолком... — Я не Бармалей, я ведь люблю сладости. — Что? — Понял, понял, продолжаю с переводом, — и Иван уткнулся в тетрадку, нацеливаясь на умственную работу. Свет с окошка искажается в розовых занавесках и подкрашивает его шевелюру мёдом или... Чудом они умещались втроем в фургоне, потом Уильямс ушёл в джунгли, но двоим стало только тяжелее дышать. Брагинский не выдержал замкнутого пространства первый. — «Этих гадких детей, Бармалей, Не жалей, Бармалей, не жалей!» — с чувством выводит Иван, развалившись на гамаке под тентом, и машет листами у себя перед носом, отгоняя мошкару, явно ядовитую. — Он по Африке идёт, На всю Африку поёт: «Я кровожадный, Я беспощадный, Я злой разбойник Бармалей! И мне не надо Ни мармелада, Ни шоколада, а только маленьких...» У Амелии, разрывающей двадцатикилограммовую связку бананов, сводит скулы, и она выдаёт помимо воли: — Придурок... — «...И по Африке гулять Навсегда забудем! Милый, милый людоед, Смилуйся над нами, Мы дадим тебе конфет, Чаю с сухарями!» — оглашал ещё более зловещим голосом. — ЗАМОЛКНИ! — Но ответил людоед: «Не-е-ет!!!» Крепкий, зеленоватый ещё банан полетел прямиком в палатку. А потом ещё один... И ещё... Джонс набирается гнева, наблюдая за тем, как безуспешно Брагинский пытается подружиться с детьми и научиться у них ловить термитов. Они готовы были убегать от великана и прятаться, но не сотрудничать. Ливень перекрикивал гром или гром — ливень? По взмокшим глиняным дорогам ездить нереально, так что дождь — это вор более чем пяти рабочих часов в светлое время суток. Поэтому Уильямса очень долго нет. По возвращении из медицинской вылазки он, с налипшей на лоб чёлкой, прижатой налобным фонариком, принёс на руках мальчика лет десяти на вид с ручками-ножками, тонкими, как ветки, и заявил: «Это мой брат». Очевидно, они не могли быть братьями по крови, у них даже эритроциты разные, как они разнятся у всех исконно африканских и исконно северных людей. Очевидно, Мэтью покорил чем-то этот мальчик, спящий, как и его сверстники, в куче тёплого мусора, живущий на камне со свиньями, моющийся в грязной воде, питающийся чем-то вроде отходов. Множество времени белые приносили им только страдания и боль, но появились те, кто раз в неделю выходит на улицу и обнимает встречных без разбору без страха быть заражённым. Вот что творит любовь. Любовь — красная нить, проходящая через все, что они делают там. А Эми и вовсе плюхается в дорожную грязь в потрясающе нежном бежевом платье, щурясь от капель, устремляющихся на открытую кожу. Небесный поток ненадолго оглушает её. Счастливые дети возятся вокруг, повторяя её падение. Мэтью сегодня снова не сдался угрозам об отъезде её ни в Северную Корею, ни в Афганистан. И не прогнал Брагинского, надеясь на скорый визит Джеймса и Стива, которых они все так ждут. Амелия рыдает якобы из-за разбитых коленок. День прожжён зря.