Bittersweet

Спустя неделю вынужденного перерыва, репетиции возобновились. Актёры вновь приступили к работе, максимально выкладываясь на сцене, стараясь наверстать упущенное и не ударить в грязь лицом во время премьеры, чьё время стремительно приближалось. Казалось бы, месяц – внушительный промежуток, но при детальном анализе становилось ясно, что это – всего ничего. Каких-то тридцать дней, а потом занавес поднимется, зрители займут места в зале, а «Эган Медиа-групп» с гордостью представит им своё новое творение Новые лица, новые имена. Риск, притом немалый. Единственный, с кем публика более или менее близко знакома – Ромуальд, остальным предстоит добиться признания со стороны или кануть в небытие. Впрочем, Ромуальда это тоже касалось, не в меньшей степени. Ему предстояло доказывать свою состоятельность, как актёра сильнее, чем его коллегам. Они пока были искателями счастья, чья карьера может пойти в гору, если постановка окажется удачной и коммерчески выгодной, он был просто сыном своего отца, братом своей сестры... Он был Эганом, а потому актёрский талант и вокальные данные Ромуальда ставились под сомнение чаще остальных. Его нежелание во время пресс-конференции превращаться в цирковую собачку, выполняющую команды разной степени сложности, одна из которых звучала стандартно: «Голос», наложило определённый отпечаток на отношение со стороны прессы. Они обсуждали его реальные возможности, иногда выдвигали теории, что петь за Ромуальда будет кто-то другой, ему останется только открывать рот и двигаться, стараясь попадать в ритм, ведь на сцену дублёра никто не пустит. Пресса авторитетно заявляла: для того, чтобы прославиться, достаточно родиться в семье, имеющей определённый вес в обществе, но чтобы завоевать любовь и почитание со стороны зрителей, нужно во время пребывания на сцене выкладываться максимально, не перекладывая ответственность на остальных членов состава. Ромуальд эти статьи не читал, предпочитая отшвыривать газеты сразу после ознакомления с заголовками. Прессу ему, по доброте душевной, подсовывали заботливые родственники. Чаще, конечно, отец, не устававший повторять, что Ромуальд должен оправдать надежды, на него возложенные. В такие моменты тянуло сказать, что живут они в свободной стране, и никто никому ничего не должен, но Ромуальд предпочитал играть перед отцом привычную роль. Жизнерадостный, не слишком обременённый размышлениями и тяготами жизни идиот. После подобных наставлений хотелось привнести в премьеру несколько собственных штрихов, не предусмотренных сценарием. Например, выйти на сцену в смирительной рубашке, да так всё представление и провести назло родителю, но Ромуальд был уверен, что его триумф, если такому суждено случиться, станет для отца большей неожиданностью, нежели дурацкая выходка. На это ставку и делал, усиленно работая над своей ролью, получая похвалы от режиссёра и представляя, как вытянется лицо Эйдена, когда он поймёт – сын не бездарен, оказывается. Какая неожиданность! Мать, несомненно, последует примеру отца, поскольку тоже не упускала возможности заметить, что сам по себе Ромуальд мало что умеет. И пение его обязательно потеряется на фоне остальных исполнителей, и хореографические номера будут хромать на обе ноги. Никакой грации, пластики и умения вживаться в роль. Бездарное бревно. Естественно, что вслух подобная характеристика не произносилась, но периодически Ромуальд ловил себя на мысли, что жаждет оказаться вдали от семьи и больше никогда их не видеть, не пересекаясь даже на праздниках. Именно поэтому в свободное от репетиций время он занимался поиском нового жилья. Несмотря на то, что гостевой дом он обустраивал по собственному вкусу и даже любил отдельные составляющие интерьера, осознание, что где-то поблизости находятся родственники, сводило к минимуму все приятные ощущения. Ромуальд задыхался рядом с родителями. Сестра, её муж и племянник не угнетали. Но и в режиме нон-стоп с ними пересекаться не хотелось. Челси умудрялась мирно сосуществовать на одной территории со старшим поколением, и ей это нравилось. Ромуальд же отчаянно нуждался в собственном уголке, где никто из родителей его не будет доставать, не начнёт вновь напоминать о надеждах – оправданных и разбитых, – о деньгах, которые нужно зарабатывать постоянно, не останавливаясь ни на секунду. Ему хотелось оградиться от них плотным занавесом, вроде того, что наличествовал в театре, распрощаться с мюзиклом, предварительно доказав, что попал в основной состав не только благодаря фамилии, а потом начав всё сначала и добившись успеха в выбранном направлении. Сейчас Ромуальд уже точно знал, чего хочет и как планирует поступать в дальнейшем. Сомнений не осталось, если только чуть-чуть. Разрываясь между работой и поисками нового жилья, об отношениях Ромуальд тоже не забывал. Плотный график репетиций способствовал постоянным встречам, и, хотя, по большей части, общение на сцене проходило между героями, а не самими исполнителями, этого было достаточно, чтобы не потеряться на долгое время. И не устраивать бессмысленные сцены ревности, сопровождаемые заявлениями о том, что отношения изжили себя, если даже пары минут на звонки или сообщения не находится. Ромуальд неоднократно слышал о том, что служебные романы – зло, а потому избегать их нужно, как огня. Но пример собственных отношений убеждал его в правдивости обратного утверждения. И вообще-то подтверждал теорию, что нет такого правила, в которое вписались бы абсолютно все без исключения люди. Для кого-то естественным было воздерживаться от отношений на работе, у Ромуальда всё складывалось идеально. Он чувствовал, что эти отношения увлекают его всё сильнее, не напоминая вязкое болото, наступив однажды в которое, понимаешь, что увяз, а потом, стараясь отделаться, только сильнее ситуацию усугубляешь. В его представлении эти отношения были тёплым ветром, которому хотелось подставить лицо и наслаждаться. Отношения, зародившиеся столь странным способом, но внезапно оказавшиеся тем, что он искал долгое время. Кстати говоря, вопрос, заданный Ромуальдом, пока оставался без ответа. Илайя говорил, что определится в ближайшее время, но не торопился вносить определённость в сложившуюся ситуацию. Ромуальд, как и обещал, никого не торопил и не собирался давить на Илайю, желая получить однозначный ответ. Он не сомневался, что забывчивостью там не пахнет. Илайя помнит обо всём, но старательно взвешивает все «за» и «против», попутно анализируя, насколько обоснованным будет этот шаг, сумеют ли они ужиться на одной территории, да стоит ли так рисковать, если, собственно, отношения их длятся не более трёх месяцев. Иногда Ромуальда посещала мысль, что в момент озвучивания подобных перспектив он свихнулся. Однако мысль о том, чтобы предложение отменить, казалась ещё более нелепой. Он отдавал себе отчёт в том, что ему этого хочется. На самом деле. И на постоянной основе, а не сегодня – да, завтра – нет. Быть может, в этом плане его действительно сложно было назвать гениальным стратегом. Это его родственники руководствовались методами, призывающими семь раз отмерять перед тем, как руки схватятся за ножницы. Он же зачастую делал всё спонтанно, но не имел привычки сожалеть о содеянном. Если только в отдельных случаях, но относились эти сожаления не к предложению о переезде, а к некоторым поступкам прежних дней. Ромуальд не имел привычки постоянно останавливаться и оглядываться назад, вспоминая, что тогда сделал, и расписывая в красках, как могли сложиться события, если бы он выбрал иной вариант действий, отметая выбранный изначально. Он придерживался позиции, гласившей, что прошлое изменить нереально, нужно действовать в настоящем, потому что именно сейчас у него есть возможность внести коррективы, не тратя время на посыпание головы пеплом. Позиция страдания на пустом месте, основанная на стремлении пожалеть себя, раздражала. Прибегнуть к ней было проще всего, а Ромуальд не искал лёгких путей. Помимо вопроса с переездом был ещё один пункт из списка задуманных дел, несколько раз озвученный, но пока не получивший полноценной реализации. Так называемая игра вслепую, воплощением которой он грезил. И чем больше времени проходило, тем сильнее ему хотелось проверить это на практике просто потому, что чисто на эстетическом уровне идея виделась ему потрясающей, да и вещь, задающая тон, в задуманную ситуацию вписывалась идеально. Но об этом они с Илайей тоже не разговаривали, лишь время от времени обменивались загадочными улыбками. У каждого из них в голове созревал свой план. Ромуальд не сомневался, что Илайя прекрасно помнит о повязке на глаза и о признательном письме, содержавшем откровенные слова о желании провернуть подобное с его адресатом. Не мог он позабыть и файл, прикреплённый к этому посланию, ведь прототип поразительно походил на него самого. Глупо было бы думать, что и Ромуальд, вручив подарок, моментально от мыслей о подобном избавился. Тем более повязка не была диким извращением, не могла причинить боль или же заставить Илайю почувствовать себя ничтожеством. Здесь на первый план выходил вопрос доверия, о котором говорил Илайя в тот самый момент, когда речь впервые зашла о небольших играх с подчинением и доминированием, если их шалость вообще можно было охарактеризовать данным понятием. Ромуальд не планировал использовать помимо повязки что-то ещё, вроде плётки или наручников. Его самого подобная игра не прельщала. Окажись он на месте человека, которому на руки надевают «браслеты», закрывая их преувеличенно медленно, давая осознать собственную беспомощность, он вряд ли испытал бы воодушевление вкупе с небывалым возбуждением. Из возможных чувств на ум первым делом приходила паника и раздражение, стремление избавится от наручников, любой ценой, даже если придётся содрать запястья в кровь. Впрочем, только если всё произойдёт спонтанно и без предварительной договорённости. Внутренний голос подсказывал ему, что они с Илайей способны найти положительные стороны и в использовании наручников, если появится такая идея и такое желание. С плётками дело обстояло иначе. Здесь Ромуальд точно не мог понять, какое применение ей найти с его пристрастиями, в которых не находилось места для мотивов садиста, доминанта или как там принято именовать людей, забавляющихся с плёткой. Так или иначе, но импонировали ему только некоторые элементы, а не общая картина. И сейчас внимание оказалось сосредоточено именно на повязке, которой он в мыслях нашёл применение ещё несколько месяцев назад, а в реальности пока так и не продвинулся дальше эпизода с дарением. Стоит просто немного подождать, говорил он себе, понимая, что постоянные вопросы – если он возьмётся их задавать – спровоцируют раздражение. Ему не хотелось быть назойливым, да и вообще-то никто не отменял правдивости утверждения, что обоюдное желание – залог такого же удовольствия. Ромуальд не собирался заниматься навязыванием своей воли или принуждением. Ему хотелось получить инициативу со стороны Илайи. Почему-то он был уверен, что события будут развиваться именно по этому сценарию. Он не станет никому капать на мозги, за что, в своё время, получит заслуженный приз. Надо сказать, что в своих догадках Ромуальд почти не ошибся. Немного неправильно расставил акценты, предполагая, что однажды Илайя просто протянет ему эту повязку и скажет, слегка смущаясь, о желании попробовать претворить задуманное в жизнь. Информацию до него донесли иными методами. Время, правда, для этого оказалось выбрано не самое удачное. То есть, удачное, конечно. Просто Ромуальд поступил несколько опрометчиво, открывая сообщение электронной почты в присутствии сестры, не посмотрев предварительно на имя отправителя. Оплошность свою понял позднее, когда, поднеся ко рту кружку с кофе, едва не вывернул её содержимое на колени. Из колеи его выбил не текст, а прикреплённая фотография, скачанная и открытая. Пока она была маленького формата, он не мог рассмотреть всё в деталях, название не тянуло на провокацию – стандартное название файла, по которому невозможно судить о самом изображении. – Что там? – поинтересовалась Челси. По традиции, она единственная составляла Ромуальду компанию в утренний час, сразу после пробежки. Перемены в лице родственника для Челси незамеченными не остались. Она моментально мысленно проставила несколько галочек напротив тех или иных догадок. Опираясь на познания чужой личности, уже сейчас могла вывести определённый ответ. Вряд ли Ромуальд ударится в предельную откровенность, описывая, что именно произвело на него ошеломляющий эффект. Брат ожидания оправдал. Щёки его порозовели, он кашлянул, поставив чашку с кофе на столик, расплескав напиток, но не придав значения этому происшествию. – Ничего, – ответил сдержанно, кашлянув повторно. – Правда? – Да. – Правда-правда? – Обязательно тянуть это таким дебильным тоном? – спросил Ромуальд, стараясь говорить уверенно, а не огрызаться, демонстрируя негативное отношение к пристальному вниманию, направленному в сторону его персоны. – О, кажется, я кого-то разозлила, – хмыкнула Челси. – Ладно, больше не буду задавать вопросов. – Потому что не надеешься получить ответ? – Потому что примерно представляю, что там. Мистер Рамирез признаётся в вечной дружбе и верности мистеру Мэнсону. – Думай, что хочешь. Там такого нет. – Но есть нечто, отдалённо похожее. В противном случае, ты не стал бы прижимать телефон к себе, только бы никто не увидел содержание этого послания. Ромуальд одарил сестру уничтожающим взглядом. Она с трудом удержалась от того, чтобы не хмыкнуть повторно, но сделала вид, будто нереально занята своим чаем. – Приятного аппетита, – произнесла радушно. – И тебе, – отозвался Ромуальд, сунув телефон в карман и поспешив удалиться из кухни. Мысли о необходимости отдельной квартиры стали ещё более ощутимыми, нежели прежде. Только оказавшись наедине с самим собой, Ромуальд вновь достал телефон, снял блокировку и посмотрел на фотографию. Она не дублировала иллюстрацию, некогда отправленную Илайе в качестве примера, но наверняка потребовала большого количества времени, потому что со стороны выглядела идеально, при этом не возникало сомнений – это селфи, а не снимок, сделанный профессионалом. Вряд ли Илайя согласился бы позировать кому-то в подобном виде. Нет, Челси не угадала. Фотография не была порнографической, в ней было больше эротики, нежели откровенного секса. Волосы, свободно спадающие по плечам, повязка на глазах, частично расстёгнутая рубашка. Губы, правда, сжаты, а не приоткрыты призывно, в чём Ромуальд видел только плюс. Он знал, что стоит только открыть рот ради фотографии, как она моментально превратится в экспонат для доски позора, и на эротическое фото не потянет. Снимок, оказавшийся в его телефоне, был идеальным сочетанием строгости и распущенности. Практически вызов, брошенный Ромуальду. Отреагирует он или же оставит фотографию без ответа. Ромуальд собирался ответить, вновь влез в почту, открывая нужное поле. Усмехнулся, вновь сворачивая все приложения и набирая номер. – Что ты творишь? – спросил тихо. Прозвучало не осуждающе, а немного растерянно с примесью доли восторга. Да, пожалуй, именно такая характеристика подходила состоянию Ромуальда сильнее всего. Он не ожидал подобного послания, вот и оказался застигнут врасплох. Фактически в краску вогнали его, а не он, напоминая о предложении. – Ты ведь говорил выбирать место и время. Вот, я выбрал, – ответил Илайя. – За пару дней до премьеры? – А почему бы и нет? По-моему, лучшего времени просто не придумать. Пока твои родственники с нетерпением ожидают представления, обрывают несчастные цветы, прикидывая, будет ли пользоваться постановка популярностью, у нас будет собственный способ запечатлеть событие в памяти. – Коварные планы. – Ничего подобного. Импровизация, но, кажется, неплохая. Тебе понравилось? – Очень. Если бы я увидел фотографию не в присутствии посторонних, всё было бы ещё лучше. – Посторонних? – Челси была рядом и старательно допытывалась, что же такое мне прислали. – Признался? – Конечно, нет. Не хочется обретать соперницу в лице собственной сестры. – Сомневаюсь, что такое может случиться. – Почему? – Ну... Она любит мужа. Разве нет? – Любит. Но разве реально устоять перед такой фотографией? – Нет? – Нет. – Приедешь вечером? – Ты в этом сомневаешься? – Тоже нет. – И правильно, – произнёс Ромуальд, продолжая слушать дыхание другого человека в телефонной трубке, не решаясь сбросить вызов. Ему не хотелось разрывать эту нить, что их связывала сейчас, даже при условии, что это только временное. Всего лишь несколько часов, а потом они вновь встретятся. И он будет не только слышать дыхание, но и чувствовать его на коже, ощущая присутствие Илайи поблизости. Сможет обнять его, притягивая ближе к себе, сможет прошептать на ухо какую-нибудь милую ерунду или подхватить вирус романтики, схлопотав острый приступ сентиментальности, и сидеть на балконе, глядя в ночное небо, вспоминая детство и рассказы о падающих звёздах. О желаниях, которые стоит загадывать стремительно, не тратя времени на долгие раздумья. Пока летит звезда. – До вечера, – прошептал Илайя. Его решимости тоже не хватило на сброс звонка. Поэтому он продолжал слушать тишину в трубке, перемежаемую тихими вдохами и выдохами. – До вечера. Звонок оборвался. Ромуальд по-прежнему продолжал стоять, прислонившись к двери. Он ощущал лопатками и затылком твёрдость дерева, а ещё глупо улыбался, понимая, что в этот момент является, наверное, самым счастливым из семьи Эган. Пока отец и мать мучаются от неизвестности, предрекая возможное развитие событий в связи с грядущей постановкой, а Челси старается взвалить на себя очередную ответственность, заставив родителей хотя бы на секунду позабыть о вопросах прибыли и окупаемости, он совершенно не думает о подобных вещах. Ему не хотелось скатываться в излишний пафос, называя себя белой вороной, отверженной и непонятой приземлёнными родственниками. Паршивой овцой – тоже. Подобные характеристики, по его мнению, идеально вписывались во внутренние монологи с дикой долей театральщины. Её Ромуальд старался избегать, поскольку родителей видел именно сторонниками этого действа. Виски с прижатыми к ним пальцами, каждый раз стремление продемонстрировать, насколько тот или иной поступок детей оказался шокирующим. Он запомнил своих родителей не только понимающими и добрыми. Подобные моменты, когда ему хотелось скривиться от отвращения и сказать, что ни единому слову не верит, проскальзывали неоднократно. С течением времени количество первых случаев пошло на убыль, а вот вторых – стремительно возрастало, давая понять: Ромуальду с ними не по пути... Он не сумеет жить так, как это делают его родители. Его привлекает внутренняя свобода. В принципе, она есть у каждого человека – Эйден с Симоной не исключение – но далеко не каждый способен взять и воспользоваться подвернувшимся шансом, не акцентируя внимание на мелочах, не гнобя себя и не пытаясь вывернуться наизнанку в угоду кому-то другому. Свои интересы, когда речь заходит о делах, превыше всего. Постоянно прогибаясь под окружающих, можно с удивлением понять годам к тридцати, что от собственного сценария жизни ничего не осталось, разве только разбитые мечты и сгорбленная спина от того, что постоянно сгибалась в поклоне. Да, у Ромуальда в ближайшей перспективе была премьера мюзикла, очередные баталии с журналистами, возможно, публичное признание отношений с партнёром по сцене, который давно уже не вписывался в рамки столь сдержанной и нейтральной характеристики. Да, Ромуальд помнил об ответственности и собирался сделать всё, чтобы премьера прошла с успехом, а в дальнейшем представление не сбавляло оборотов, получая всё большее признание и количество поклонников. Да, Ромуальд собирался каждый из отыгранных спектаклей делать столь же эмоциональным, как и в первый выход на сцену, но это не было основой его жизни. Ему казалось, что из мутного тумана он наконец-то выбирается к долгожданному солнечному свету, от которого отгораживался столько лет проблемами разного характера. Наверное, после таких заявлений можно было обвинить его в непостоянстве и неумении хранить верность прежним идеалам, легко отказываясь от воспоминаний и от людей, игравших важную роль в его жизни. Вовсе нет. О Джулиане Ромуальд помнил. Помнил, несомненно, но и здесь признавал, что навечно привязать себя к этому человеку не мог. Он готов был оставаться рядом – как бы пафосно это не прозвучало – до конца дней своих, страдая и мучаясь, но вряд ли бы сумел вернуть радость жизни бывшему любовнику. Джулиан не был бесчувственным бревном, он легко улавливал перемены в настроении Ромуальда. Они провели достаточно лет вместе, чтобы понимать друг друга и знать, когда всё нормально, а когда – очень плохо. Ромуальд не сомневался, что уже тогда Джулиан чувствовал охлаждение, возникшее в их отношениях. Чувствовал и страдал от осознания, что своим присутствием поблизости связывает Ромуальда по рукам и ногам. Они оба понимали, что от отношений, кажется, не осталось и следа. Они продолжали питать друг к другу тёплые чувства, но с окраской братской или приятельской любви. И, кажется, тот самый эпизод в гостиной окончательно расставил акценты. Ромуальд точно помнил, что однажды в ту ночь оговорился. Джулиан сделал вид, что не заметил. Они разыграли картину семейной идиллии, на деле, чувствуя себя паршиво, а в душе бушевало пламя. Ромуальд не хотел признавать, что это была не оговорка, а больше подсознательное. Джулиан не задавал наводящих вопросов, понимая, что его не удовлетворит ни один из ответов. Они говорили о мюзикле, они распределяли роли, выбрасывая третьего лишнего из отношений и постановки, но Джулиан уже тогда чувствовал, кто именно является здесь лишним. И вряд ли он хотел объяснений с унижениями. Прости, ты замечательный, но так получилось, что я полюбил другого человека. Сильнее, чем тебя. Нет, тебя я тоже люблю, но это уже не то, что раньше. Да и раньше всё было не особо-то пылко. Это звучало жалко и напоминало никому не нужные оправдания. Прости, думал Ромуальд, ты действительно был замечательным, но... И когда Джулиана не стало, он чувствовал пустоту в душе. Однако это была не зияющая дыра, а царапина. Пусть глубокая, но всё-таки царапина. Он анализировал произошедшее событие и приходил к неутешительным выводам. Не стань Илайи, ощущение потери было бы куда сильнее, пусть даже они практически не общались, на тот момент, да и о перспективе отношений речи не заходило. Случайный мальчик, попавшийся под руку, когда Джулиан взбрыкнул и продемонстрировал характер. Но... нет. Илайя сумел зацепить его с первых минут столкновения, перетянув на себя внимание и заставив пошатнуться уверенность в безграничной любви к Джулиану. Чем чаще он появлялся на пути, тем больше привязывал к себе. И верно угадал настроение Ромуальда в день смерти Джулиана. Это откровение было ужасом. Ромуальд бросал в его сторону оскорбительные фразы, говоря, что именно Илайе следовало умереть. Сам же себя ненавидел за повышенный уровень лицемерия в обвинительной речи. Он не представлял, с какой стороны к обсуждению подобного вопроса реально подступиться, потому единственное, что оставалось – обвинять. Легче ему от проделанных манипуляций не становилось, только отвратительнее. От каждого своего жеста и слова, от действий и обещаний. От ответных реплик во рту появился горький привкус. Илайя раскусил его за считанные секунды. Не находясь во власти эмоций, он быстро прибавил один к одному, получив правдивый итог. Джулиан... Ромуальд был благодарен ему за несколько лет счастья, подаренных этими отношениями. И за те годы, которые назвать счастливыми язык не поворачивался. На память о Джулиане осталась тихая светлая грусть. Ромуальд улыбнулся. Быть может, кто-то, узнав правду, обвинит его в чёрствости и равнодушии, но он вряд ли станет оправдываться перед незнакомыми людьми, чьё мнение ничего в его системе ценностей не значит. Он знает, что испытывал прежде, не сомневается в нынешних чувствах и впервые за долгое время ощущает себя живым, счастливым и готовым к совершению подвигов. Он вновь начинает ставить перед собой цели, продумывает варианты продвижения вперёд и понимает, что способен не только на это. Он способен вообще на всё. Осуществить мечты, открыть глаза и начать жить, наслаждаясь отношениями с человеком, которого любит до умопомрачения и готов биться за их общее «мы», если понадобится. С родителями, коллегами, не понимающими откровенного посыла, журналистами, общественностью. Он больше не является человеком в футляре. Стены, которыми он отгораживался от окружающего мира, рушатся. Он рушит их вместе с Илайей, чтобы заново построить что-то новое. Новое и прекрасное.