Bittersweet

Если и значилось в планах Ромуальда на ближайшее время неприятное событие, то это однозначно был благотворительный вечер. Нет, ничего такого. Ромуальд не считал благотворительность бесконечной глупостью. Она-то как раз в его понимании являлась делом полезным и нужным, да только, когда он знал, что деньги действительно попадут на счёт нуждающихся организаций. Когда был уверен, что сама акция не превратится в показательные выступления звёзд разного калибра, решивших покрасоваться друг перед другом, выкладывая кругленькие суммы не по велению души, а чтобы заткнуть за пояс коллег. Он говорил об этом Челси и готов был повторить неоднократно, что с большим энтузиазмом переведёт деньги на счёт благотворительных фондов без дополнительного появления на людях. Всё равно ничего для себя интересного там не обнаружит, только впустую потратит время. Челси и отец настаивали на своём, продолжая заверять Ромуальда, что это дело жизненно-важное для репутации компании, и он не то что должен, а просто обязан не опозорить честное имя семьи Эган. Ромуальду хотелось в такие моменты убивать, поскольку вновь подключалось воображение, и он без труда представлял себе моменты, проведённые на этом вечере, навязчивых собеседников, аляповатые поделки, выдаваемые за современные произведения искусства, которые необходимо купить. А потом... Потом что-то с ними сделать. Определённого плана так и не получилось. По опыту прошлых лет Ромуальд знал, что достойных экспонатов там практически не встречается. Знание, что мучиться придётся не в одиночестве, немного успокаивало. Мысль о присутствии поблизости Илайи его подбадривала. Во всяком случае, хотя бы один адекватный собеседник у него уже имелся. Это обнадёживало. В былое время приходилось коротать вечер в компании восторженных идиоток, считавших барахло, представленное на аукционе, произведениями искусства. Они закатывали глаза, некоторые и вовсе силились упасть в обморок от переизбытка чувств, что им довелось прикоснуться к великому. Ромуальд иногда тоже повторял их трюк с закатыванием глаз, но не потому, что действительно восторгался. Напротив. Он чувствовал, что с каждой минутой общения его мозг скукоживается, превращаясь в нечто неполноценное, забитое чужими неоправданными восторгами и просто бредовыми заявлениями, от которых вяли уши. Его родственники в мероприятиях подобного толка умудрялись находить определённое очарование. Челси приветливо улыбалась, её муж моментально вливался в разговоры. Эйден и Симона тоже не оставались стоять в стороне. Мать блистала в обществе, отец общался со своими подопечными. Один Ромуальд не представлял, чем можно себя занять. Если только напиться до критической отметки, выйти к микрофону и толкнуть ядовитую речь относительно того, где он видел эти светские разговоры и прочие «развлечения». На таких вечерах мизантропия его расцветала буйным цветом. Стандартная нелюбовь к людям достигала предела, и Ромуальд с огромным трудом контролировал собственные порывы, то и дело прикусывая язык. Худшей кандидатуры на роль представителя компании было не придумать, но родственники в своём выборе оказались единодушны. Ромуальду приходилось отдуваться, попутно прикидывая, что можно прикупить во время аукциона, чтобы не травмировать собственную психику, а потом по-быстрому избавиться от приобретения. Продавать там планировалось произведения современного искусства. Оптимизма данная строчка на пригласительном билете не внушала. Образчики современного искусства вызывали у Ромуальда оторопь и мысли о том, что он, возможно, в этом совсем не разбирается и разбираться не хочет; психическое здоровье ему ещё дорого. Когда он начнёт восхвалять подобные шедевры, появится реальный повод подумать на досуге о многом. С такими невесёлыми мыслями он собирался на благотворительный вечер, стоя перед зеркалом. После прибытия на место проведения мероприятия настроение его нисколько не улучшилось. От обилия людей, как на улице, так и в помещении, в глазах рябило, а голова шла кругом. Ромуальд осматривался в поисках знакомых лиц, отмечая присутствие своего вечного раздражителя в компании рыжего пугала, впервые одетого в строгий костюм, а не в яркие вырвиглазного оттенка шмотки, Авы Хёрд, вновь вернувшей себе имидж прежних лет. Вероятно, хотелось казаться элегантной и утончённой. Где-то в пределах досягаемости вращалась Мелисса, попадались на глаза другие менеджеры. Другие артисты, с которыми работала компания. Ни к кому из них Ромуальд подходить не торопился, понимая, что ничего вразумительного сказать не сумеет, более того, может с самого начала испортить окружающим вечер. Казалось, что его засасывает в водоворот бесконечно противной музыки, не менее отвратительных ароматов духов, смешавшихся в едином потоке, запаха шампанского, разлитого по бокалам и закусок, расположенных на столах, стоявших в отдалении. Шампанское сумело пробиться на передний план благодаря тому, что мимо Ромуальда прошмыгнул официант, державший в руках поднос с многочисленными бокалами. Ромуальд от подношения отказался, не проходя в глубину зала и не бросаясь с приветствиями на каждого более или менее знакомого человека. Нет, определённо, в «Эган Медиа-групп» знали, кого стоит отправлять на такие сборища народа. Он, несомненно, обрастёт в момент нужными знакомствами, соберёт вокруг себя огромное количество заинтересованных лиц, начнёт сыпать искромётными шутками и всего за один вечер превратится в светского льва. Да-да, где-нибудь в параллельной реальности. Здесь он способен только на очередной скандал, заявление о том, чтобы все от него отстали и прошествовали в сторону мужских гениталий, да так там и остались, а к нему не цеплялись. Он готов был прямо сейчас выписать чек на любую сумму, в пределах разумного, естественно, сделать вклад в общую копилку, развернуться и отправиться домой. Позвонить Илайе, предложить ему встретиться и провести время куда продуктивнее, наслаждаясь приятным обществом, а не общением, навязанным обстоятельствами. Проторчав ещё некоторое время недалеко от входа, Ромуальд потянулся к телефону, набирая знакомый номер. Хотелось надеяться, что обстоятельства задержали Илайю ненадолго, и он с минуты на минуту появится здесь. Тогда вечер сразу заиграет иными красками, перспектива общаться с малоприятными людьми покажется ему не столь отвратительной, и он даже аукцион сможет высидеть до конца, не отпуская едкие комментарии в адрес каждого нового лота, выставленного на продажу. После происшествия с упавшим осветительным прибором репетиции действительно на время приостановили. Челси добивалась того, чтобы в зале проверили каждое крепление, каждую доску и, в случае необходимости, уделили пристальное внимание ремонту. Артисты не должны рисковать своим здоровьем, в конечном итоге, они не нанимались каскадёрами, выполняющими опасные трюки. Весь процесс обещал растянуться не менее чем на неделю. Челси, конечно, кривилась недовольно, но согласилась на такой срок, поскольку жизнями актёров рисковать не хотела. О столкновении с Илайей перед гостевым домом она благополучно умалчивала, не закидывая брата вопросами, не стремясь вытащить из него все подробности произошедшего, с дальнейшими попытками вызнать, почему, уехав ночью, он вернулся только около полудня. И вряд ли всё это время провёл на трассе. Ромуальд, собственно, своё появление и не скрывал. Челси видела, как он проходит по саду в сторону своего дома, подбрасывая в ладони ключи. Потом он так до вечера и не показывался. Вероятно, отсыпался. К счастью, когда Ромуальд шёл по тропинке, Челси на кухне находилась в одиночестве, намазывала на тосты черничное варенье, попутно готовя чай для себя, кофе для мужа и какао для Флинта. Собственно, Ромуальд сестру тоже видел, но не стал заходить в основное здание, сразу же скрывшись в своём доме, поднявшись на второй этаж и рухнув на кровать лицом вниз. Уткнулся носом в подушку и блаженно улыбнулся, вспоминая события ночи и утра. Он был доволен и счастлив. В этот мир безграничного счастья пускать посторонних не хотелось, а в данную категорию попадали абсолютно все, даже близкие родственники. Особенно – они, раз уж после единичного разочарования Ромуальд перестал им доверять, понимая, что любое его движение, действие, выбор одежды, развлечений, пищевые пристрастия подвергаются тщательному анализу и редко получают одобрение. Если они старались влиять на его решения в таких мелочах, что говорить об отношениях? Ещё раз убеждаться в полном несовпадении взглядов и тратить время на споры было глупо, вот Ромуальд и избегал откровенных разговоров. Опять же не считал нужным тратить время на объяснения, где провёл ночь и почти половину дня, будучи молодым человеком двадцати четырёх лет от роду. Возраст, когда самостоятельность уже должна быть развита и прокачана до определённого уровня, а если до максимума, то вообще прекрасно. В определённой мере, этот вечер и ночь, за ним последовавшая, стали окончательным переломным моментом в отношениях между Ромуальдом и Илайей. Хотя бы потому, что теперь всё было в той же самой квартире, что и в первый, не самый удачный раз. Они обошлись пока без повязки на глаза, отложив претворение в жизнь эротической фантазии для особого случая. Теперь секс точно не был актом демонстрации отвращения. Без насмешливо-злых слов, мерзких гримас, отчаянного стремления ударить больнее и стремительных, поспешных действий, приводящих к сомнительной ценности последствиям. После поцелуя на улице Ромуальду казалось, что его ничто не заставит развернуться и уйти, даже если Илайя внезапно засмеётся и переведёт согласие в шутку. Но всё было серьёзнее некуда, и это понимали оба. Люблю, шептал Ромуальд, не сомневаясь в правдивости своих слов. Илайя отвечал ему, единым порывом выдыхая аналогичное слово, звучавшее так, что пробирало капитально. Сложно было не поверить в его искренность и хотя бы на секунду в ней усомниться. То, что сейчас Илайя не отвечал на звонок, заставляло Ромуальда хмуриться, вспоминая аналогичную ситуацию, когда его стремление поговорить плачевно закончилось. Звонки без ответа, а после сообщение о трагическом финале. Поймав себя на подобных мыслях, Ромуальд едва не швырнул телефон об стену, но в последний момент удержался от истеричного жеста. Появись же, просил он мысленно, нервно покусывая нижнюю губу. Чтобы не свихнуться окончательно, ему требовалось поговорить хотя бы пару минут. Придумывая ответные реплики, он бы не столь сильно концентрировал внимание на столь отвратительных перспективах, что лезли в голову, фактически заставляя Ромуальда примерить на себя роль местного «синего бороды». «Глупость это, – думал он. – Ничего не случилось. Мало ли, что там могло произойти. Забыл телефон, просто не услышал... Надо было всё-таки заехать за ним». Ромуальд посмотрел по сторонам, в надежде обнаружить в пределах досягаемости хотя бы одного официанта. Они все словно сквозь землю провалились. Видимо, устроили себе временный перекур, ну, или обслуживали дамочек, жадных до алкогольной шипучки, не уделяя должного внимания остальным гостям. Взгляд вновь наткнулся на композитора в компании его мужика. Ромуальд подумал, что окончательно свихнулся, поскольку, пребывая в трезвом уме и при твёрдой памяти, просто не мог подойти к этим двоим. Учитывая его подсознательные страхи и нежелание сводить близкое знакомство с человеком примечательной внешности, но пока неизвестного имени, это был ещё более рискованный поступок. Но Ромуальд уже не задумывался о том, насколько шагов наперёд просчитаны его решения, он просто шёл в сторону колонны, у которой стояли эти двое. На мгновение посетила сумасшедшая мысль, что в чём-то между ними обоими и им самим проскальзывает некоторое сходство. Они не улыбались, демонстрируя чудесную работу стоматологов, не горели особым энтузиазмом при мысли о возможности приобрести чуда современного искусства. У Энтони на лице вообще застыло мученическое выражение, какое бывает обычно у человека, долгое время прохаживающегося в тесных туфлях, натирающих мозоли. Его сопровождающий выглядел радушнее, но не намного. – Мистер Уэбб, – произнёс Ромуальд показным тоном. – Позвольте засвидетельствовать своё почтение вашему таланту и признаться в пламенной любви к вашему творчеству. Он с трудом удержался от того, чтобы не изобразить картинный поклон. Нервозность иногда находила странные способы для выхода. Сейчас был как раз один из таких случаев, когда ему хотелось говорить ерунду и делать глупости, чтобы немного замаскировать переживания относительно отсутствия человека, способного превратить унылый вечер в более или менее приятное событие. – Мистер Эган? – удивленно спросил Энтони, повернувшись к нему. – А если серьёзно? – раздался голос, который Ромуальду прежде слышать не доводилось. Он, конечно, периодически представлял, как может разговаривать этот человек, но ни один из придуманных вариантов реальности не соответствовал. Голос оказался не отвратительным комариным писком или же басом, от которого поджилки начинают трястись. Ромуальду прежде казалось, что человек такого типа должен обладать голосом запоминающимся, независимо от того, какие именно оттенки придают ему индивидуальность. Голос оказался достаточно низким, никак не тенор, нечто среднее между баритоном и басом, со смещением в сторону первого. А ещё речь оказалась несколько отрывистой, будто бы мужчина большую часть своей жизни разговаривал на языке ином, не английском. Нет, у него не пробивался ужасающий акцент, но плавности немного не хватало. Ромуальд вспомнил, что эти двое, по большей части, живут в Швеции, сравнил с родственным норвежским говором, коего наслушался во время пребывания в Лиллехаммере, пришёл к выводу, что это тоже – не совсем то. Больше подходила Германия, Австрия... Страны, в которых разговаривают на немецком. Обычно в такой манере говорили их уроженцы. Вероятно, одна из них была родной для этого человека. – Серьёзно в каком плане? – спросил Ромуальд, окончательно справившись с анализом тембра своего собеседника. Тот усмехнулся. – Ирония относительно пламенной любви к творчеству и поклонения таланту вышла довольно убедительной. Но было бы интересно узнать истинную причину вашего появления в нашем скромном обществе, – пояснил он. – Насколько мне известно, уж кто-кто, а вы не являетесь поклонником тех вещей, которые создаёт Энтони. – Вас сложно обмануть, – хмыкнул Ромуальд, удивляясь, как господин композитор сдерживается. Он бы уже на стадии той самой иронии не удержался и послал неугодного собеседника на все четыре стороны. – Не такая уж это загадка, – заверил его Энтони, поднося бокал к губам. – Вы никогда не были поклонником моего творчества, мистер Эган. – Не был. – Тогда почему подошли к нам? – Потому что только в этой компании я могу не растягивать рот в притворной улыбке и говорить, какая восхитительная организация вечера, сколько здесь прекрасных людей собралось, и как я жажду начала аукциона, чтобы прихватить себе парочку-другую бесценных экспонатов, – усмехнулся Ромуальд. – Вы мне кажетесь честнее остальных, и в данный момент я отчаянно нуждаюсь в собеседнике, потому из всех зол выбираю меньшее. – Отличная характеристика, да? – поинтересовался Энтони, обратившись к своему спутнику. – Очень... точная, – подтвердил тот, усмехнувшись. – Насколько мне известно, вы не должны были томиться здесь в одиночестве. Где же ваш напарник? – Ещё не приехал, – признался Ромуальд. – Именно поэтому я нуждаюсь в компании. А вообще-то... – его взгляд заскользил по центру зала, где танцевали многочисленные пары. – Не согласитесь ли потанцевать со мной, мистер Уэбб? Конечно, если ваш спутник не возражает. – Себастьян? – Если ты сам этого хочешь, – произнёс рыжий, тайна с именем которого разрешилась. Ромуальд заметил, как его собеседники обменялись понимающими взглядами вроде «рано или поздно это должно было случиться». Вслух они этого, разумеется, не произнесли. Энтони поставил бокал на край столика и направился вслед за Ромуальдом в центр зала. Ромуальд чувствовал взгляд, направленный в спину, но не оборачивался. В этом взгляде он не чувствовал убийственной ревности, которую сам рассылал в сторону Энтони, когда тот отирался рядом с Илайей. Только насмешку в стиле «какой забавный молодой человек с тараканами в голове». Ромуальда не оставляла уверенность, что как только они доберутся до середины зала, Энтони моментально придумает какую-нибудь отговорку и поторопится вернуться на исходную позицию, чтобы не привлекать к себе повышенное внимание. Однако он демонстрировал абсолютное равнодушие к общественному мнению и к взглядам гостей, способных получить глубокое потрясение, глядя на танцующих мужчин. Он позволил Ромуальду приобнять себя за талию, положив вторую ладонь на плечо, усмехнулся. Выглядело это вполне естественно, а не нервно, а Ромуальд мысленно радовался, что в росте слегка этого человека обогнал, потому что в противном случае смотрелся бы нелепо. Коротышка – ведущий, какая прелесть и повод похохотать. – Неужели вас ничто не смущает, господин композитор? – спросил Ромуальд. – А должно? – вопросом на вопрос ответил Энтони. – Хотя бы тот факт, что рядом находится приличное количество журналистов, и они могут раздуть сенсацию из одного невинного жеста. Этот танец они, несомненно, тоже увидят. – И припомнят, что я сделал каминг-аут, а вы открыто признались когда-то в своей бисексуальности, мистер Эган? – поддел Энтони. – Об этом, кажется, знают все и каждый. Допустим, если они об этом напишут, я посмеюсь, потому что за время пребывания в шоу-бизнесе привык к подобным статьям. Если же эта статейка выйдет из-под пера Ариадны, будет вдвойне весело. Она нас обоих так любит, что не упустит столь многообещающей возможности. Но мы-то с вами будем знать истинное положение вещей. В реальности мы друг друга терпеть не можем, потому предположение о романе звучит абсурдно. Я бы скорее предположил, что вы влюблены в своего партнёра по сцене. Но это ведь не моё дело, не правда ли, мистер Эган? – Вы проницательны. – Надо же. – Пожалуй, я не стал бы подтверждать ваши предположения, если бы это не было одной из причин, по которой я пригласил вас на танец. – Вот как? – Но, полагаю, вы ответите однозначно. Он вас не интересует. – Более того, заверю, что меня вообще никто не интересует, кроме моего мужа. – Правда? Ромуальд пристально посмотрел на партнёра. Энтони вновь усмехнулся, позволяя уводить себя немного в сторону, ближе к тому месту, где продолжал стоять его муж. – Думаю, у нас с вами весьма поверхностные знания друг о друге, отсюда и отношение соответствующее. Вы знаете меня, как весьма разнузданный и не обременённый моралью проект своего отца, я вас, будем честны, как самовлюблённого идиота. И нас вряд ли угнетают такие характеристики, потому что дружбой мы не грезим. Вам хорошо с вашей картиной мира, мне со своей. И в моей картине мира есть только Себастьян. Моё жестокое счастье, как когда-то сказала Гретта. Возможно, мама права. Однако... Жестокое, но моё, за которое я буду рвать глотки и выцарапывать глаза, наплевав, что это больше женская тактика. Только моё. И другого мне не нужно. Я ответил на ваш вопрос? – Полнее, чем я ожидал. – Рад помочь, – заверил Энтони. – Но вас ведь беспокоит ещё что-то, мистер Эган? – Там вы мне помочь не сумеете. Это личное. Немного беспокойства, которое уляжется в тот момент, когда Илайя появится на пороге этого зала. – Надеюсь, что это случится в ближайшее время. Иначе я, несмотря на антипатию к вам, начну переживать. – Вы так милы, господин композитор, – усмехнулся Ромуальд. – До уровня семьи Эган мне в этом плане далеко. Вы немного бледны. Наверное, вам лучше выйти на улицу и подышать свежим воздухом? – Возможно. Больше Ромуальд ничего не говорил. Вернув Энтони Себастьяну, он решил последовать совету. Стоя на ступеньках, он вновь потянулся к телефону, собираясь позвонить или проверить наличие пропущенных вызовов, если Илайя звонил ему во время танца. Но тут рядом с центральным входом притормозило такси. Ромуальд замер с телефоном в руке, пристально наблюдая за тем, кто же выберется из салона. – Я сильно опоздал, да? – спросил Илайя, бегом поднимаясь по ступенькам и обхлопывая карманы, после чего разочарованно простонал. – Что-то случилось? – Телефон забыл и билет на это дурацкое мероприятие. Так и знал, что обязательно всё испорчу. – Или исправишь, – усмехнулся Ромуальд, выдыхая с облегчением, понимая, что Илайя стоит рядом. С ним ничего не случилось, он жив и здоров, а на звонок не ответил именно потому, что оставил телефон дома. – Предлагаешь покинуть это мероприятие прямо сейчас? – Почему бы и нет? – Потому что, если я правильно запомнил время, аукцион ещё не начался. Как следствие, семья Эган не вложила в благотворительное мероприятие ни цента. Челси тебе этого не простит, как и отец. С другой стороны, я могу пригласить тебя на пиццу, и это будет гораздо приятнее, чем кислые рожи ценителей искусства. Соглашайся, – прошептал тише. – Я угощаю. – Коварный искуситель. Я же не устою перед таким предложением. – Здесь совсем ничего не предлагают? – Пару-тройку сотен тарталеток с заветренной икрой и почерневшим авокадо. – Как неоптимистично. – Я о том же, – заметил Ромуальд. – Потому и говорю, что пицца куда привлекательнее. Тем более в такой компании. Ещё пара фраз, произнесённых столь же эротичным тоном, и я моментально отправлю под откос все надежды, возложенные на меня семейством. – Не хочется становиться источником проблем, но пригласительного билета у меня нет, потому... – Идём. Я уже был в зале, мой билет оказался настоящим. К тому же, я смогу подтвердить, что ты – это ты. Сомневаюсь, что сюда вообще способен рваться кто-то со стороны, – Ромуальд хмыкнул, Илайя улыбнулся. В принципе, он это мнение разделял. Ему не доводилось прежде бывать на подобных мероприятиях, но уже сейчас почему-то создавалось впечатление, что терял он на фоне неосведомлённости немного. Пресс-конференция неплохо продемонстрировала ему изнанку данного бизнеса, наглядно продемонстрировав, сколько там подводных камней и неизведанных течений. Потому даже на вечере вроде этого он не ожидал искренности и истинного стремления со стороны окружающих наладить хорошие отношения. Больше рассчитывал на приторные улыбки и обсуждение, почему актёры мюзикла уже не в первый раз появляются на людях вместе. Ладно, у дам в мюзикле не такая уж внушительная роль, времени им отведено меньше, чем этим двоим, но всё-таки... Логичнее было выпустить в свет Ромуальда в сопровождении его партнёрши по сцене, а не партнёра. Но у Челси были иные представления о публичных персонах. Она настаивала, что утвердилась в правильности данного решения после просмотра записи пресс-конференции, когда Илайя, противореча словам поговорки о спасении утопающих, всё же решил затащить Ромуальда обратно на борт. Илайя не спорил, покорно выполняя указания. Тем более что ему самому такая постановка вопроса импонировала. Отсутствие билета на входе всё же создало небольшие проблемы, но, как и говорил Ромуальд, его вмешательство сыграло свою роль. Илайю попросили вместо билета предъявить любой документ. В ход вновь пошли водительские права. Осмотрев их со всех сторон, едва на зуб не попробовав, охрана всё же смилостивилась и пропустила обоих внутрь помещения. Очень вовремя, потому что основной зал к этому времени пустел, все перемещались в зал для проведения аукциона. Ромуальд прикрыл глаза и глубоко вдохнул, ожидая очередного маразма. В принципе, он ничего не имел против современного искусства, вот только оно зачастую не оправдывало его надежд, принимая извращённые формы. Не откровенная порнография, о чём можно было подумать, а просто... Просто чушь, от одного взгляда в сторону которой начинали кровоточить глаза, а ладонь сама собой прилипала ко лбу. Сегодняшний вечер проходил при участии одной меценатки, покровительствовавшей молодым и не очень талантам, потому большинство лотов на аукционе являли собой работы начинающих художников и скульпторов. Причём в статусе начинающих они могли задерживаться не один десяток лет. Теперь появилась реальная возможность толкнуть все эти залежи ерунды за огромные деньги, чем не воспользовался бы только идиот. Впрочем, только идиот мог запрашиваемые суммы отстегнуть и чувствовать себя при этом частью великого творческого процесса. Общество Илайи значительно скрашивало Ромуальду художественный ад, на который он не мог смотреть, не давясь смехом. Ради интереса он отыскал среди потенциальных покупателей Энтони в компании его мужа. Они продолжали сидеть с саркастическими усмешками на лицах, за лоты отчаянно не бились, воспринимая этот больной безумный мир, как один из источников поводов для смеха. Ему сложно было признавать это, но, кажется, данная пара была единственным островком здравомыслия в зале, если не брать в расчёт его с Илайей. В конечном итоге Ромуальд не удержался, вытащил из внутреннего кармана смокинга наушники, подключил их к телефону и предложил один Илайе. Тот понимающе усмехнулся и с благодарностью принял подношение, заткнув ухо, чтобы только бы не слышать противный голос дамы-мецената, объявлявшей лоты. Илайя ловил себя на мысли, что голоса противнее в жизни не слышал. Даже Агата, срывавшаяся на фальцет, во время своих воплей о неблагодарности племянника, производила не столь удручающее впечатление. – Мы вообще что-то планируем покупать? – спросил Илайя, осторожно коснувшись ладонью руки Ромуальда. – Я бы с удовольствием отказался от этой повинности. Знаешь, меня в былое время часто упрекали, говоря, что я впустую трачу деньги. Так вот, это будет самая неоправданная трата в моей жизни. С каждым лотом всё сильнее убеждаюсь в том, что с большим удовольствием просто выписал бы чек и забыл об этом мероприятии, как о страшном сне. – Но мысль о том, что деньги идут на благотворительность, по идее, должна согревать. – Мне кажется, она здесь мало кого согревает. Большинство просто меряется кошельками, только и всего. А тепло от мысли о благотворительности моментально исчезает, стоит лишь подумать, что мне куда-то нужно пристроить эту образину. Дамы, сидевшие впереди, оглянулись и посмотрели на Ромуальда недовольно. Он адресовал им обворожительные улыбки. – Покупаем один из ближайших лотов и валим отсюда, – произнёс, склонившись к самому уху Илайи. – А если они будут особо уродливыми? – Здесь нет ничего, что я мог бы назвать мало-мальски привлекательным. Уродливого же пруд пруди. Хотя... Смотри-ка. Вот эта хрень наводит меня на определённые мысли. Может, её и купим, как памятный сувенир? – На мысли о чём? – О посещении медицинского центра. Там в коридоре висели фотографии генитального герпеса. Мне кажется, автор тоже побывал в данном заведении и именно в его стенах искал вдохновение. – Да? – Илайя чуть склонил голову, приглядываясь. – По-моему, похоже на банан, страдающий от сыпи в период полового созревания. – Интересно, что это такое, на самом деле? – Паранойя и тяжёлые наркотики. – Не удивлюсь, узнав, что это истинное название сего шедевра. – Так что? Покупаем? – Это не самое страшное из того, что мы сегодня видели. Даже какой-то сюжет просматривается. Надо поощрять таланты, – хохотнул Ромуальд. – Пожалуй, на ней свой выбор и остановим. Сильнее меня ничто не привлечёт, да и не поразит в самое сердце. Любовь с первого взгляда. Уверен в этом. Торги за право обладания «шедевральным» полотном длились не так уж и долго, цена заоблачной не стала, а Ромуальд был признан его полноправным владельцем. Правда, внутри злобно заквакала жаба, падавшая в обморок от осознания, что за эту откровенную дрянь пришлось выложить не такую уж маленькую сумму. Пока Ромуальд вместе с Илайей продвигались к сцене, как представители «Эган Медиа-групп», успели услышать несколько разочарованных вздохов. Кажется, были люди, действительно жалевшие, что не сумели стать обладателями этого полотна. Забрав свой лот, Ромуальд несколько секунд внимательно рассматривал приобретение, силясь понять, что за хрень только что купил, сделав благое дело. И сделает ещё большее, когда обольёт истерзанный холст бензином, чиркнет спичкой и подпалит эту мазню к хренам. Как вариант, повесит творение в кабинете сестры или отца, чтобы они каждый раз мучились, осознавая, на что потрачены их деньги. Не важно, что потрачены. Важно, на что именно. – Знаешь, оно и, правда, похоже на банан, поражённый прыщами. Ну, или крапивницей, – пробормотал растерянно. – А, по-моему, генитальный герпес тоже в тему, – протянул Илайя. Смысл, вложенный в картину, так и остался бы загадкой, если бы сразу после аукциона их не настигла Мелисса Ньютон. Менеджер, к которому Ромуальд не питал особой симпатии, считая её хорошим профессионалом, но крайне назойливым человеком. Когда она жаждала завести разговор, Ромуальда перекашивало, а приступы мизантропии становились сильнее, чем когда-либо. – Мистер Эган, – протянула она, улыбаясь во все тридцать два. – Вы счастливый человек. – Неужели? – Ромуальд вскинул бровь, не понимая, к чему клонит Мелисса. – Несомненно, – заверили его. – У вас весьма утончённый вкус и уникальная удачливость. Полотна Ганса Диля пользуются невероятной популярностью во всём мире, это одна из его малоизвестных картин, но оттого не менее утончённая. – Скажите, Мелисса, художник плотно сидит на наркоте? – Нет, конечно, – менеджер захлопала ресницами, явно удивляясь такому вопросу. – Он пропагандирует здоровый образ жизни, занимается спортом, не курит, не пьёт, придерживается строгой диеты. И уж точно не притрагивался к наркотикам. Это исключено. – Я же говорил, что это банан, – прошептал Илайя. – Если этот художник настолько себя блюдёт, то тема венерических заболеваний его волновать не должна. Ромуальд вновь хохотнул. – Малоизвестная картина, да? – Да, – Мелисса просияла, как новенькая монетка в десять центов. – Называется «Лик луны». – А, так это луна? – протянул Ромуальд. – Несомненно. Такая прелестная вещь. Какая цветовая гамма! А композиция... – Вам нравится? – Да. – Дарю. И не стоит благодарностей, – на одном дыхании выпалил Ромуальд, передавая Мелиссе картину. Судя по растерянному выражению лица, Мелисса такого поворота не ожидала и ухватилась за раму только потому, что боялась грохота, спровоцированного при падении шедевра на пол. – А... Но Ромуальд её уже не слышал. Ухватив Илайю за руку, он спешил к выходу. Уже оказавшись там, они оглянулись. Мелисса продолжала стоять с полотном в руках, скептически его разглядывая и кривясь от омерзения. Кажется, не таким уж известным и почитаемым художником был этот самый Ганс Диль. – Не вижу радости в её глазах, – резюмировал Илайя. – Она выглядит так, словно мучительно думает: «Зачем мне это дерьмо?». Кажется, начиная толкать проникновенную речь, она пыталась тебя потроллить. – Да какая разница? – усмехнулся Ромуальд. – У нас есть более интересные перспективы, нежели забота о судьбе «Лика луны». Никогда не думал, что скажу это, но, кажется, я даже неплохо рисую на фоне некоторых. – Покажешь? – Как-нибудь потом. А пока у нас на повестке дня пицца. Не поверишь, но после парада этих экспонатов мне жутко захотелось есть. Видимо, буду заедать моральные травмы и потрясения. – Не поверишь, те же самые мысли. – Ну, почему, не поверю? Легко поверю. Поехали? – И поскорее.