Bittersweet

В жизни любого творческого человека периоды вдохновения чередуются со спадом и нежеланием что-либо делать. Тотальная апатия при полном отсутствии стремления продвигать в массы свои идеи. Впрочем, такое случается не только с представителями творческой прослойки общества. Так бывает со всеми. Другое дело, что именно у них, живущих подпиткой со стороны музы, находящихся в вечном поиске красивых вещей, ярких воспоминаний, что способны надолго отпечататься в памяти, данная особенность проявляется активнее, нежели у людей, далёких от процесса созидания. Но, когда вдохновение даёт о себе знать, всё вокруг кажется восхитительным, эмоции бьют через край, руки сами хватаются за всё, до чего способны дотянуться и желание подарить миру что-то новое ставит всё новые и новые рекорды. Иногда, правда, на весь мир наплевать. И адресат у подарка оказывается в единственном числе. От этого ценность творимого только возрастает, моментально взлетая в цене, поскольку является не растиражированной безделушкой, а вещью эксклюзивной, доступной ограниченному кругу лиц. В их случае посвященными в тайну оставались только двое. С посторонними этот вопрос не обсуждался, всё хранилось в секрете. Ромуальд сейчас находился на пике вдохновения, его переполняло множество идей, и каждую свободную минуту он посвящал реализации своего проекта, надеясь завершить задуманное к определённому сроку. Это было для него не просто важно, а архиважно. Он не любил припадать к пафосным выражениям, но здесь само собой напрашивалось заявление о вопросе жизни и смерти. Ну, или, как минимум, о вопросе личного комфорта, который с завидным постоянством выходил на первый план. Для него это был достаточно рискованный шаг. Заранее просчитать риск и вероятность успешности предприятия не получалось, однако Ромуальд отчаянно рвался вперёд, не боясь перемен. Он жаждал поскорее их к себе привлечь и начать новую страницу жизни, стремительно перевернув прежнюю. С родственниками он на этот счёт не разговаривал, совета не просил и вообще старался в нюансы своих забот не посвящать. Любители сунуть нос в чужие дела раздражали и мешали. Ромуальд надеялся обойтись без столкновений с ними. Благо – вопросов ему практически не задавали и не начинали подробное анкетирование, если он отмахивался или отделывался максимально короткими ответами. Его пересечения на кухне со старшей сестрой стали редкими. Ромуальд уезжал рано утром, приезжал поздно вечером. Но теперь-то его никто не мог обвинить и назвать нахлебником. Он продолжал двигаться по пути, обозначенному родителями, выступал на сцене, иногда раздавал интервью вместе с остальными участниками актёрского состава, но старался особо не откровенничать, ограничиваясь ответами размытыми. Ему не хотелось становиться объектом пристального наблюдения, привлекая к себе внимание романтичных особ, ведь и на построение карьеры в музыкальном бизнесе он не рассчитывал, воспринимая происходящее, как интересную школу жизни, в которой он набирается опыта для дальнейших лет жизни. Поскольку он не собирается вращаться в кругах знаменитостей самого разнообразного калибра, то и расщеплять его частную жизнь на составляющие волокна не обязательно. Он выдаст ровно ту порцию информации, которую посчитает нужной, а с мнением журналистов считаться не намерен. У него собственное представление о построении карьеры. И скандалы для него – источник головной боли, а не способ активно пропиариться, превратив себя в известную марку, которая поможет распродавать издания. Его фото, как аналог ярлычка с отпечатанным на ткани логотипом известного бренда? Кому-то такая жизнь по душе, а ему – нет. За примером человека, реально наслаждавшегося подобным положением, далеко ходить не требовалось. Он на постоянной основе отирался рядом, стараясь при каждом удобном и неудобном случае напомнить о своей кандидатуре и вылезти там, где её никто не ждал. Ромуальд закатывал глаза и отворачивался. Сценическая невеста в жизни провоцировала у него отторжение. Не показное, маскирующее за собой чувства иного толка, как уже было в случае с Илайей, а самое настоящее, когда от одного только голоса или взгляда откровенно перекашивает, а зубы оказываются сцеплены так сильно, что надави ещё чуть-чуть, и они начнут рассыпаться, превращаясь в мельчайшие частицы белой пыли. Пристальное внимание со стороны Примроуз его основательно нервировало, будто уже сейчас, на раннем этапе общения предрекая многочисленные проблемы, с которыми доведётся столкнуться. Ромуальд помнил, что она не понравилась ему с самого начала. Факт появления этой девушки в актёрском составе провоцировал недоумение. Нет, она действительно двигалась профессионально, уверенно держалась на сцене, не впадая в истерику, а ловя кайф от происходящего. Голос у неё имелся прекрасный, от него ушами не шла кровь, но... Когда речь заходила о качествах личности, а не о профессионализме, Ромуальд понимал, что нет ничего, в чём он мог бы назвать Прим приятной для себя персоной. Его раздражала её показная элитарность, стремление выставить себя в более выгодном свете, надеть маску и не снимать её даже на мгновение. Понятно, что при таком раскладе приближать её к себе, стремительно сокращая дистанцию, он не планировал. Но Прим вынашивала иные планы, а потому постоянно липла к нему, как жвачка к волосам. Такую невозможно выпутать из прядей. Убирать, так только вместе с волосами, потому что в противном случае ничего не получится. Хотя бы пара неприятных нитей, но останется. Она, вероятно, видела в себе роковую женщину. Ромуальд придерживался иного взгляда на вещи, потому милая, едва заметная в составе Теа провоцировала у него больший прилив дружеских симпатий, нежели эта девушка. Столь откровенное желание забраться в его постель, как у Примроуз, вызывало дикое раздражение и стремительный взлёт по шкале Кинси с пятёрки до абсолютной шестёрки. Впрочем, кажется, это было известно давно. Он слышал неоднократно, что рано или поздно, происходит окончательное определение, перевес или в одну или в другую сторону. Многие оспаривали, конечно, но он считал теорию рабочей. Его пример подтверждал правдивость заявлений. Вряд ли Ромуальда такая постановка вопроса смущала. Он никогда не мучился угрызениями совести, да и теперь не планировал заниматься столь неблагодарным делом. Ему нравилась собственная жизнь, его новые отношения были для него чем-то таким... Прежде Ромуальд не оказывался в ситуации, когда косноязычие одерживало победу над красноречием. Но однажды всё случается впервые, и сейчас был как раз один из таких случаев, потому что передать осмысленно, при помощи определённых фраз, у него не получалось с первого раза. И не только первого. Со второго, с третьего тоже. То есть, как раз получалось, но это выходило настолько личным и неприкосновенным, что ему казалось кощунством пускать посторонних людей в тайну своей личной жизни. Вновь появились мысли о том, что большинство недостойно. Журналисты, так однозначно. Ему не хотелось, чтобы в этом романе посторонние усмотрели скандальную рекламную акцию, что прекратится в тот момент, когда они вместе с Илайей покинут состав мюзикла, а их место займут другие актёры. Ромуальд ловил себя на мысли о тех самых звёздах, о которых размышлял прежде. О сгоревших солнцах, и о способности прикоснуться к светилам. Только теперь его умозаключения двигались в ином направлении. Он не испытывал потребности в звёздах, сорванных с неба. Ему не нужны были обожжённые ладони. Ему нравилось греться в мягком свете. И собственные чувства нисколько не напрягали, не заставляли моментально делать несколько десятков шагов назад после одного движения вперёд. Он не был особым любителем признаваться в любви, более того, не считал нужным постоянное повторение этих слов, но иногда просто не мог удержаться. Слова рвались сами собой, и он не протестовал. Ему дико хотелось вывести отношения на новый уровень. Да-да, всё тот же, о котором он говорил прежде. Попробовать на вкус совместную жизнь с Илайей. Закрыв глаза на неудачный опыт прошлого, вновь рискнуть в настоящем. Сделать это он планировал в ближайшее время, преподнося подарок обоим сразу. И себе, и Илайе. Их разделяло целых пять лет. И всего лишь две недели. Ромуальд собирался довести затеянный ремонт до логического финала как можно раньше, чтобы день рождения Илайи они праздновали уже там, в своём уголке, а не на территории дома семейства Эган или же в квартире, где довелось обитать Илайе. В каком-то смысле, даты у обоих были знаменательными. Двадцать и двадцать пять лет. Праздновать вместе с родственниками Ромуальд не собирался, его угнетали перспективы общения с ними. Хотя отношения со старшей сестрой стали гораздо теплее, нежели прежде, и для сплочения даже ничья смерть не понадобилась, Ромуальд продолжал выдерживать дистанцию. О том, чтобы начать плотно общаться с родителями, речи не шло. Ромуальд был, в определённой степени, благодарен им за возможность жить на свете, но за пределы этого, кажется, не выходило. Он не представлял себя за одним столом с ними, трогательно подливающим чай отцу или матери, не понимал, как перед этими людьми можно открывать душу, зная, что они способны наплевать туда, не заметив, какую дрянь провернули за пару секунд. Для них это оставалось в порядке вещей, при этом они умудрялись осуждать других, а Ромуальда постоянно в чём-то упрекать. Таким образом, отдельное жильё было для него не роскошью, а оправданной необходимостью, плюс ко всему – объектом постоянного желания. После премьеры прошло достаточное количество времени, всё вошло в привычную колею, более не было повышенного количества нервозности в воздухе, дышалось проще, опасения не давили на мозги. Поняв, что представление не провалилось с оглушительным треском, Ромуальд перестал уделять постановке большую часть внимания, сосредоточившись на своих интересах и представив Илайе на выбор несколько квартир. Ему не хотелось принимать решение в одиночестве. Всё же они планировали жить там вместе, потому и выбирать следовало общими силами, чтобы в дальнейшем избежать разногласий. Они просмотрели все представленные варианты, встретились с риэлторами, и, в конечном итоге, выбрали себе жильё. Однако решили переделать всё на свой вкус, чтобы максимально чувствовать, что это их уголок, а не помещение, куда оба приходят переночевать и затем удаляются. Необжитые холодные стены, когда не имеет значения, каким образом они отделаны, удобна ли мебель или нет. Разумеется, при их графиках логично было прибегнуть к помощи профессионалов, переложив на них все обязанности, но, переглянувшись, даже ничего не говоря, они поняли, какие мысли завладели обоими. Илайя жаждал самостоятельно выстроить своё идеальное жильё, Ромуальд поддерживал его начинания. Так началась эпопея с ремонтом, которую они затеяли и теперь каждую свободную минуту старались посвятить этому делу. Их мало заботило мнение окружающих относительно совместного появления на людях, они таскались по магазинам, тратя немалое количество времени на выбор красок, подбор колеров; разглядывали обои, ламинат и мебель, которая идеально вписалась бы в их новую обитель. Сначала смотрели в интернете, потом отправлялись непосредственно в магазин, чтобы оценить, увидев своими глазами, подметив все достоинства и недостатки, ведь давно известно, что фотографии в сети зачастую не дают полного представления, только общие черты. Чтобы понять, насколько это твоё или не твоё, нужно посмотреть, потрогать, почувствовать. Они тонули в метрах тканей, присматривая занавески для гостиной и для спальни. Хотелось чего-то необыкновенного, яркого, но, в то же время спокойного, как и вообще большинство тонов, на которых задерживалось их внимание. Конечно, в данном вопросе можно было поинтересоваться мнением Челси, а потом наслаждаться длинным списком советов по оформлению интерьера, но Ромуальд предпочитал отгородиться от семьи, ничего им о грядущем переезде не рассказывая. Это была их с Илайей квартира, их с Илайей жизнь, в которую посторонним входить воспрещалось. Они перелопатили сотни журналов, посвящённых оформлению интерьера, надеясь почерпнуть там идеи для своих комнат, но всё оказалось сложнее, нежели виделось на первый взгляд. Иногда попадались стоящие элементы, иногда – не очень. Во всяком случае, ни разу не было такого, чтобы Ромуальду вместе с Илайей захотелось полностью скопировать тот или иной вариант, предложенный на журнальных страницах, тем не менее, они стали неплохим источником вдохновения и позволили, в целом, определиться со своими пожеланиями. Они делали пометки, искали нечто похожее и старательно комбинировали, составляя на компьютере проекты будущего оформления комнат. Несмотря на большое количество сложностей, стоявших перед обоими, всё виделось в оптимистичном ключе, и нисколько не напрягало. Видимо, всё упиралось в прилив вдохновения, который подхватил обоих и никак не отпускал. Им отчаянно хотелось довести проект до конца, поставить последнюю точку и наслаждаться полученным результатом, перетащив сюда свои вещи. Превращать квартиру мечты в то место, куда хочется возвращаться каждый вечер и наслаждаться жизнью здесь. Вспоминая опыт прошлого, Ромуальд несколько опасался, что процесс неимоверно затянется. Родители как-то решили самостоятельно провернуть задуманное, содрали со стен обои, вытащили мебель, разворотили всё, что только можно разворотить. В итоге почти месяц пришлось спать в руинах, потом на помощь пришли профессионалы и завершили ремонт в кратчайшие сроки. На всё им потребовалось чуть больше двух, а, может, трёх недель. Сейчас, как Ромуальду казалось, времени нужно было намного меньше, поскольку ремонт они с Илайей планировали делать не капитальный, а косметический. Там подкрасить, там подклеить, там добавить «личных» штрихов, чтобы в комнатах прочитывалась индивидуальность, а не штамповка. Редкие выходные уходили полностью на ремонтные работы, а потому сейчас комната была почти готова к эксплуатации. Осталось только немного поработать кисточками, а потом приступать к покупке мебели. Сегодня выдался как раз один из таких выходных. Увлечённый ремонтными работами, Ромуальд решил домой не возвращаться, потому до поздней ночи копался тут вместе с Илайей. В результате они успели сделать больше обычного и уснули на полу в гостиной, которая к этому моменту была уже окончательно доведена до ума. Кухня, предложенная изначально, обоих устроила. Ванная комната, в принципе, тоже смотрелась неплохо. Если добавить туда пару-тройку незначительных мелочей, она окончательно станет именно их комнатой, а не обезличенными стенами. Но пока об этих мелочах особо никто не думал, на повестке дня оставалась спальня, как самая главная комната в квартире. У Ромуальда, привыкшего к утренним пробежкам, уже давно вошло в привычку просыпаться раньше. Этой традиции он и теперь не изменял. Несмотря на то, что вчера они легли спать достаточно поздно, едва ли не под утро, сейчас он открыл глаза, поднялся с пола, потянувшись, потёр шею, разминая её. Запустил ладонь в волосы, стараясь столь нехитрым образом причесаться, понял, что затея провалилась, и пообещал себе заглянуть в ванную комнату. Частично их вещи сюда уже переехали. Во всяком случае, несколько расчёсок и зубные щётки на полке стояли. Ромуальд засунул щётку в рот, пустил воду, плеснув немного в лицо. Не удержался и улыбнулся своему отражению. В гостиную он вернулся, держа в руках две чашки кофе. Илайя продолжал лежать, закинув руки за голову, но глаз, по-прежнему, не открывал. То ли ещё не проснулся, то ли проснулся, но пока не планировал выныривать из мира томной неги, разливавшейся по телу в столь ранний час. Ворот чёрной толстовки был застёгнут наглухо, замок молнии находился почти у подбородка, и Ромуальду отчаянно захотелось потянуть его вниз, чтобы прикоснуться к коже. Впрочем, он вообще не мог вспомнить момент, когда ему прикоснуться не хотелось. Их спальное место оставляло желать лучшего. Помимо отрезков плёнки, коей были закрыты полы в будущей спальне, здесь сгруппировались в беспорядке остатки обоев, всё те же журналы, которыми строители-дилетанты вдохновлялись на создание нового шедевра, тряпки и шпатели, а ещё несколько кистей. Пока ещё мягких, не покрытых краской, даже из упаковки не вытащенных. Вообще-то Ромуальд в себе особой тяги к изобразительному искусству не испытывал, этим больше Челси занималась, да и то, не по призванию, а просто потому, что хотелось куда-то приложить силы и получить результат. Раз уж она обладала талантом, то и пользоваться им не возбранялось. Ромуальд изредка брался за карандаши, ещё реже за краски. Свои зарисовки он талантливыми не считал, да и рисовал преимущественно в стол, понимая, что с такими навыками ему в ряды популярных художников, получающих миллионы за каждую закорючку, не пробиться. Просто иногда прорывалась наружу потребность испортить пару листов бумаги, вот он и старался провести время с пользой. Кисточки не были его фетишем или чем-то таким, отдалённо его напоминающим, но сейчас рука сама собой потянулась к упаковке. Ромуальд стремился действовать бесшумно. Он распечатал упаковку, стараясь вытащить одну из кистей, самую тонкую в представленном ассортименте. Провёл ею по ладони, проверяя, насколько удачный выбор сделал. Ворс не был жёстким, кожу не царапал. Прикосновения получались мягкими, в определённой степени приятными. Ромуальд придвинулся ближе к Илайе, присел, почти упираясь одним коленом в пол. Он протянул руку с кисточкой к лицу Илайи, замирая в нерешительности на мгновение, а потом всё-таки приводя план в действие, касаясь кожи и, надеясь, что такое пробуждение не вызовет отторжения или злости. Он ловил себя на мысли, что в нём впервые проснулись задатки художника, того самого, который жаждет создать лучшее полотно в своей жизни. Сейчас он именно этим и занимался, обрисовывал каждую черточку лица, проводя мягким ворсом по кончику носа, по щеке, обрисовывая скулу, спускался ниже, обозначив контур. Несколько мазков невидимой краски, чуть подрагивающие пальцы, когда кисть вновь и вновь проводит по коже. Повернув её, Ромуальд дотронулся острым деревянным кончиком к молнии, проведя по ней, словно расстёгивая. Потом всё-таки потянулся к замочку, пальцы коснулись прохладного металла, согревая, чтобы дёрнуть его вниз. Ворс кисточки скользнул по шее, оставляя за собой тонкие и невесомые линии. Светло-коричневые ресницы слегка подрагивали. Ромуальд вновь повернул кисть, начал движение в обратную сторону. Лёгкое прикосновение к линии губ. Не создающее, но повторяющее совершенное творение. Восхитительный изгиб линий, абсолютное сочетание для того, чтобы однажды, отпечатавшись на сетчатке, в дальнейшем не исчезнуть, а только сильнее и сильнее захватывать внимание, приковывая его к себе, заставляя сидеть в затемнённой комнате, не позволяя солнечным лучам прорваться внутрь, чтобы не разрушать магию утра. Бледные, ломкие, хрупкие они обламываются так же просто, как и сухие ветки, сталкиваясь на своём пути с преградой в виде занавесок. Они не проникают в комнату, разве что совсем чуть-чуть, проползая в маленькую щель между двумя шторами, пробегаясь по паркету тонкими линиями и замирая рядом с длинными прядями, часть которых сейчас разметалась по ковровому покрытию. Прилив вдохновения, смешанного с нежностью, затапливал Ромуальда. Ему хотелось провести кистью по бумаге, отражая на некогда белой поверхности каждую прядь или отдельные волоски, уделить внимание любой мелочи, составлявшей в совокупности неповторимую внешность. Он чувствовал себя счастливым и до невозможности влюблённым, будто бы попавшим в зависимость определённого рода. Он вспоминал собственные слова и понимал, что не собирается от них отказываться. Ради тебя я сделаю всё, что угодно. Только скажи... Более того, с каждым днём он сильнее убеждался в правдивости и закономерности сказанного. Новые чувства, достаточно странные, непривычные, построенные не только на симпатии, перетекающей со временем в любовь. Новые чувства, изначально вобравшие в себя большое количество цветов и их оттенков. Новые чувства, к которым он отчаянно тянулся и боялся потерять, потому что они отхватывали всё больше места в его жизни, выходя на первый план, позволяя оценить себя по-новому, взглянуть на собственную личность с иного ракурса, недоступного прежде. Увидеть себя самым настоящим романтическим героем, которого действительно прошибает на все эти уловки и трюки, свойственные влюблённым людям. Не противное сюсюканье с котиками, рыбками и зайками, от которых начинает подташнивать уже через пару секунд, а просто нечто такое, такое... Несвойственное ему прежде. Непонятное. Немного пугающе, несомненно, но захватывающе. Кисть в последний раз прошлась по коже, проводя полосу между бровей. Деревянный кончик ручки подцепил и убрал прядь волос. В комнате пахло остывающим кофе, стоявшем на столике, где с трудом нашлось место для чашек. Запах миндаля – только ароматизатор, добавленный в кофейный порошок. Вся комната – декорации, а-ля молодая творческая личность ищет себя, но пока не нашла. Холодильник пуст, потому единственное, что остаётся на завтрак – тот самый кофе и пара шоколадных конфет, почему-то оказавшихся в кармане куртки. Кажется, прихватил перед выходом из дома, а потом забыл. А сейчас они пригодились. Ромуальда посещало море мыслей, а ворох планов казался бесконечным. Ему хотелось сорваться с места прямо сейчас, отправиться в путешествие, рвать вереск, наслаждаясь его ароматом, встречать закат в дороге, а по утрам подходить к окну в очередной гостинице и наблюдать за суетой местных жителей, бегущих на работу. Пройтись по улочкам маленький английских городков, оказаться на пляже в каком-нибудь экзотическом месте, пить кофе, сидя на капоте арендованного автомобиля, погрузиться с головой в изучение тайн и легенд, присущих тем или иным местам, в какие только может занести судьба. Попробовать себя в чём-то новом, независимо от того, насколько окружающими котируется данное проявление творческих порывов. Его ровным счётом не волновало, чем именно он будет заниматься. Хоть книгу писать, хоть картину лентами вышивать, последнее, впрочем, казалось сомнительной перспективой, поскольку для столь кропотливого дела Ромуальду не хватило бы усидчивости. Тем не менее, он чувствовал в себе невероятный подъём душевных сил и хотел, чтобы это ощущение никогда не заканчивалось, продолжая сопровождать его на жизненном пути. Он чувствовал, что просыпается от длительного сна, стряхивает с себя ту невыносимую тяжесть, давившую прежде на плечи, и начинает вновь искать в мире множество положительных черт. Он отыскивает прекрасное в обыденном. Он хочет двигаться вперёд и вряд ли найдётся тот, кто сумеет остановить его на пути познания и саморазвития. Кисть замерла в паре сантиметров от кожи, ресницы дрогнули, веки приподнялись. А губы тронула улыбка. – Доброе утро. – Привет, – улыбнулся Ромуальд, продолжая сжимать кисть в руках. Не удержался и вновь пощекотал ею шею, проведя по коже волнообразными движениями. – Что ты делаешь? – Пишу самую прекрасную из своих картин. – Так уж и прекрасную, – хмыкнул Илайя, присаживаясь и запуская ладонь в волосы. Они, как обычно, спадали на лицо, пришлось отбросить прядь назад. После сна на полу в ворохе этого барахла болели, кажется, все кости. На кресле с почётом и комфортом устроился ноутбук Ромуальда, всё остальное пространство напоминало собой одну большую свалку, с той разницей, что вещи все были новыми и утилизации не подлежали, их только предстояло использовать по назначению. – Да, – коротко ответил Ромуальд, не тратя время на проникновенные речи, относительно внешнего вида всех людей по утрам и собственного восприятия подобного явления. Он отложил кисточку в сторону и поднялся на ноги. – Хочешь кофе? – Кофе? – повторил Илайя мечтательно, словно уже сейчас пробовал напиток на вкус. – Это было бы здорово. Окажись кровать немного мягче, утро получилось бы не просто хорошим, а отличным. – Из еды в холодильнике ничего нет, – произнёс Ромуальд, подавая Илайе чашку с кофе и вновь присаживаясь на пол. – Если хочешь, можем куда-нибудь пойти и позавтракать там. Тем более, что здесь к готовке обстановка мало располагает. – Позже. Пока мне хватит кофе. – И конфеты. Держи. Ромуальд бросил Илайе белую упаковку. – Вообще отлично. Откусывая немного, он зажмурился от удовольствия. – В детстве они были для меня символом праздника и самым любимым десертом. Не могу сказать, что нереально обожаю сладкое, но они мне всегда нравились. За то время, что Ромуальд забавлялся с кистью, кофе остыть не успел, потому во вкусовых качествах практически ничего не потерял. Не обжигающе горячий, но и не еле тёплый. В самый раз. О фарфор можно было согревать ладони, попутно наслаждаясь запахом напитка. Пусть даже он целиком состоял из разного рода ароматизаторов, а с настоящим кофе имел мало общего. Взгляд Ромуальда скользнул по упаковке конфеты. Красная ленточка, изображенная на белом фантике, не давала ему покоя, вновь вернув к несколько отодвинутым на задний план фантазиям о связанных руках. Он, правда, сомневался, что его самого подобное положение вещей удовлетворит. Ему нравилось получать отклик на собственные действия, ощущать прикосновения и объятия. Но красные ленты... Красные ленты будоражили его сознание не меньше чёрных кружев. Просто так, в качестве эксперимента. – Чем спровоцировано столь мечтательное выражение лица? – спросил Илайя, делая несколько маленьких глоточков. – Красными лентами, – произнёс Ромуальд, решив, что увиливать от ответа достаточно глупо. Рано или поздно он всё равно расколется и признается, чего хотел. Так пусть это произойдёт прямо сейчас. – Продолжай, – попросил Илайя, не возмутившись, а, похоже, всерьёз заинтересовавшись. Он примерно представлял направление мыслей, и оно ему действительно виделось интересным, особенно в контексте происшествия с повязкой. Когда ему по электронной почте передали это послание, он несколько удивился, немного насторожился, но по мере длительного наблюдения всё сильнее проникался, понимая, что разделяет желания Ромуальда. Они вполне безобидны, но... – Это возбуждает, – произнёс, неосознанно облизнувшись. А, может, и вполне осознанно. – На твоих запястьях, – добавил Ромуальд. – Да? – Ленты тонкие в сравнении с повязкой, атласные, гладкие. Единственное, что на тебе надето – это ленты на запястьях, соединённых между собой. Но больше тебе ничего не требуется. Правда... – Да? – Можно добавить ещё кое-что. – Да? – Плётку или стек, – заметил Ромуальд. – Хочешь меня избить? – спросил Илайя, перестав ограничиваться в выражении эмоций единственным словом. – Нет. Избивать я никого не планировал. – Но ведь плеть для того и предназначена? Разве нет? И стек – не такая уж безобидная вещь. – Зависит от того, в чьи руки попадёт. И как владелец ими распорядится. – Да? – вновь произнёс Илайя, что прозвучало вполне доходчиво, как предложение продолжать. – Просто провести ими по обнажённой коже, не размахиваясь и припечатывая со всей силы, не оставляя кровавые полосы. Пожалуй, стек подошёл бы нам лучше плети. Я не представляю, что буду с ней делать, а с ним – вполне. Вдоль позвоночника вверх и вниз, несколько раз, вызывая мурашки на коже, заставляя тебя кусать губы и дышать учащённо, пробуждая всё усиливающееся желание, не позволяя при этом от него избавиться. Ты не сможешь к себе прикоснуться, возненавидишь мерзкие ленточки, которыми связаны запястья, и с губ сорвётся стон, больше похожий на просьбу или на скулёж. Ты вновь прикусишь губу, надеясь, что эта мимолётная слабость осталась незамеченной. Это может продолжаться бесконечно. Во всяком случае, тебе будет казаться, что ты больше никогда так не сделаешь, ни слова, ни звука. Однако... Илайя посмотрел на него, чуть склонив голову набок, отчего волосы вновь рассыпались по плечам. Несколько тех самых лучей, белых, преломлённых материалом шторы, скользнули по прядям. Ромуальду показалось, что они отливают золотом. Иногда на ум напрашивались сами собой подобные ассоциации. – У тебя, оказывается, всё наперёд продумано. – Да, – улыбнулся Ромуальд. – А как насчёт соображений относительно собственных ощущений? – Это сложно передать словами. – Почему? – Потому что лучше однажды увидеть в реальности, а не довольствоваться рассказами. – И чего же ты хочешь? – Честно? – По возможности. Ромуальд поставил пустую чашку непосредственно на крышку ноутбука, не тратя время, чтобы подняться и отнести посуду на кухню. Илайя протянул ему свою чашку. В наступившей тишине был слышен звук от соприкосновения одной чашки о другую. – Чего я хочу? – протянул Ромуальд, повторяя вопрос собеседника. – Хочу, чтобы у тебя при мыслях обо мне темнело в глазах. – И коленки тряслись? – усмехнулся Илайя. – Не обязательно. – Нравится иметь в руках власть? – Не без этого. – Над женщинами и над мужчинами? Или только над мужчинами? – Над тобой. – Исключительно? – Да. – Безграничную? Наденешь на меня ошейник? – Нет. Не подавление воли и не дрессировка. Вариант с лентами – чистый эксперимент. Озвученное желание относительно темноты в глазах никак не связано с лентами. Двусмысленно звучит, правда? Просто... – Что? – Мне было бы приятно знать, что нечто подобное происходит не только со мной. – А у тебя темнеет в глазах при мыслях обо мне? – Да, – ответил Ромуальд. – Да, – выдохнул Илайя, не задавая больше вопросов и не провоцируя продолжение диалога. Вместо этого подобрался ближе к Ромуальду, упёрся коленями в пол, положил ладонь на щёку. Несколько секунд пристально смотрел Ромуальду в глаза, словно пытался увидеть там обещанную в словах темноту. Губы вновь сложились в улыбку, но не торжествующую, присущую победителям, достигшим цели, но при этом не приложившим особых усилий для получения результата. Она не походила на насмешку и безмолвное заявление в стиле «теперь ты в моей власти, и я обязательно этим воспользуюсь, выпив из тебя все соки». Его улыбка была искренней, а губы вновь хранили привкус кофейной пенки, которую Ромуальд с них слизывал, стремительно меняя положение. Всего пара секунд на то, чтобы оказаться сверху, упереться ладонью в твёрдую поверхность, второй рукой провести по щеке, продолжая смотреть в глаза напротив. Илайя потянул замок на своей толстовке, расстёгивая её до конца. Вновь обнял Ромуальда за шею, притягивая к себе. Ладонь провела по шее, спустилась на плечо и прошлась по краю футболки. О, да. Ромуальд готов был раз за разом повторять свои слова. Но говорить было не обязательно, потому что на лице эмоции прочитывались моментально, если внимательно присмотреться. Да и если не присматриваться, всё равно ясно и понятно. Он расстегнул пуговицу на джинсах, цепляя жёсткую ткань, потянул вниз, попутно прихватив край нижнего белья, чтобы снять всё одновременно. Слегка, будто нечаянно, а не намеренно коснулся костяшками пальцев возбуждённого члена, собирая выступившую смазку. Илайя выгнулся, стараясь продлить этот контакт, не позволить ласкающей руке стремительно исчезнуть. Ромуальд ухмыльнулся, поднося к губам испачканные пальцы, между которыми можно было заметить тонкую нить смазки, и медленно проводя по ним языком, облизывая, но продолжая сохранять спокойное выражение лица. Никаких насмешек. Только глаза его сейчас были потемневшими, а дыхание – уже не столь ровным, как прежде. «Тебя хочется развращать», – прозвучал голос Ромуальда из воспоминаний. «У тебя это отлично получается», – подумал Илайя, обхватывая его за талию длинными ногами, обтянутыми джинсовой тканью, и выдыхая приглушённо, когда прикосновения вернулись и стали иными, уже не столь сдержанными, замаскированными под случайные, а выверенными, точными и выносящими мозг. «А тебе стоит придумать иное желание, Ромео. Бессмысленно тратить их на то, что имеешь и чего достиг. Ты хочешь, чтобы у меня при мыслях о тебе темнело в глазах. Но у меня... уже темнеет».