Bittersweet

К торжественным мероприятиям Илайя, помня опыт прошлых лет, относился с недоверием и без особого интереса, поскольку детские годы были ознаменованы не лучшими образцами сценариев для проведения праздников. Пока другим детям устраивали сюрпризы, приглашая в дом друзей, пекли торты и с самого утра начинали петь стандартную песенку, состоящую всего из пары строк, Илайе предлагалось позабыть о дне своего появления на свет. Значения этому празднику придавали ровно столько же, сколько и дням рождения кошки, собаки, любого другого домашнего питомца, не пользующегося у хозяев особой любовью. Приятелей приглашать не разрешалось, поскольку тётка продолжала напирать на закономерность своих умозаключений о непременном будущем за колючей проволокой. – Не хватало только, чтобы они из нашего дома ценные вещи вынесли. Илайя спросил однажды, получил подобный ответ и больше не рисковал. Знал, что тётка мнения не меняет. Наверное, стоило порадоваться, что всё так получилось. Его и мать не особо баловала. Когда они жили вместе, особых торжеств никто не практиковал. Для Рут этот день был таким же, как сотни других дней. Она не готовила заранее торт, не вносила его в спальню, предварительно расставив на поверхности праздничного лакомства свечи. Не зажигала их и не предлагала загадать желание. Всем давно известно, что они никогда не сбываются, равно как и те, что люди наивно доверяют падающим звёздам. Тем не менее, это было приятно – представлять, что однажды нечто подобное случится с ним. Слушая вполуха одноклассников и одноклассниц, делившихся подробностями своих личных праздников, Илайя с грустью думал, что его лишили столь важного жизненного аспекта, как вера в чудо в детском возрасте. Санта-Клаус не приносил ему подарков, истории о рождественских эльфах не звучали в их доме, на день рождения приходилось сидеть в своей комнате и читать книжки, поскольку иных развлечений не предвиделось. Разве что... Стоять у окна и с жадностью ловить отблески чужого праздника. Смотреть, как взмывают вверх фейерверки, звучит музыка, дети бегают по лужайке, добывая себе конфеты. С одной из соседских девочек его разделяло несколько часов. Они родились в один день, а потому логично, что праздновали тоже одновременно. Правильнее сказать, что она праздновала, а Илайя чувствовал себя ничтожеством, лишённым детских радостей. Его раздражала музыка, его бесили зефирно-воздушные платьица, в коих щеголяла именинница, её меткость и умение разбивать пиньяту. А ещё то, что они никогда не общались, а потому приглашений Илайя не получал. Он даже не мог отхватить себе кусочек чужого праздника и посчитать его своим. Разве что в качестве наблюдателя. Став более или менее взрослым, он сам уже не придавал значения этой календарной дате. Она ничего не значила. Разве что следующий год должен был привнести небольшое количество изменений в жизнь. Двадцать один год. Примите поздравления. Вы теперь совершеннолетний. Надо сказать, что Илайя уже несколько лет как будто жил в этом возрасте, проникнувшись мысленной установкой о самостоятельности и независимости. Потому не видел различий между двадцатым и двадцать первым днём рождения. Он знал, что никому из своих коллег не скажет о грядущем событии, не потащит их за собой в любое из заведений развлекательного толка, не приведёт домой и не станет изображать гостеприимного хозяина, скользящего бесшумно по полу с бутылкой шампанского в руках. Он не занимался планированием грядущего праздника, да и практически не вспоминал о нём, придерживаясь традиций прошлых лет. График дел не способствовал проведению торжественных мероприятий. Этот вечер Илайе вновь предстояло провести на сцене, как и всем остальным актёрам мюзикла. Приехав в театр за несколько часов до начала представления, Илайя обосновался в гримёрной комнате, постаравшись убедить себя, что о его дне рождения никто не знает и не помнит. Помнить особо было некому, разве что Ромуальду, спросившему его об этом несколько недель назад. Но Ромео не сбрасывал с утра пораньше романтические сообщения, не заваливал личные сообщения в фейсбуке стикерами с изображением сердечек. Возможно, помнил, в каком ключе Илайя отозвался о своём персональном празднике, добавив, что его единственная традиция, от которой он практически никогда не отступает – это не праздновать в принципе. Разумеется, он пробовал прежде от неё отступить, но особого удовлетворения это не принесло. Магия, присущая этому моменту в детстве, испарилась, да так и не появилась больше. Всё виделось нелепым. И прогулка по городу с приятелями, и пиво в жестяных банках, купленное и распитое вроде бы по поводу праздника, но не принесшее с собой соответствующего настроения. При желании можно было представить всё, как спонтанный пикник, закрыв глаза на то, что кроме пива ничего не было, да и то покупалось не собственноручно, а с помощью старших братьев или сестёр. Атмосфера не располагала. Пока другие сидели и наслаждались происходящим, ну, или делали вид, что наслаждаются, Илайя продолжал напрягать компанию выражением своего лица. Ни тени улыбки, ни хотя бы радостного блеска в глазах. Илайя чуть кривился, когда приятели раскуривали сигареты, то тут, то там вспыхивали огоньки зажигалок, а в воздухе повисал дымок, после чего откровенно тащило табаком. Его запахом пропитывались волосы и одежда, что не могло не стать ещё одним поводом для скандала, спровоцированного Агатой. У Илайи день рождения ассоциировался, в первую очередь, с пивными банками, сплющенными и пинаемыми вместо мячика в попытке организовать игру в европейский футбол, вкусами фруктовой жвачки и всё того же пива на языке, сдобренный сигаретным дымом, оседающим на одежде. Он не пытался придумывать отговорки, не заявлял с бравадой в голосе, что сидел у костра, потому одежда пахнет дымом. Он честно говорил, что в компании есть люди курящие. Нет, он к ним не относится. Агата кривилась и не упускала возможности заметить, что племянник её за идиотку держит. Несколько раз устраивала обыски в его комнате, но вряд ли нашла что-то интересное для себя, способное подтвердить подозрения и опровергнуть слова потенциального преступника. Если ей действительно хотелось найти что-то, следовало слегка изменить траекторию и завернуть в комнату дочери. Там бы она нашла и сигареты, и презервативы, и, возможно, несколько косяков, коими не брезговали ухажёры кузины. Может, и сама кузина пробовала. Илайя поручиться на сто процентов не мог, потому обвинениями не бросался. В ситуации с кузиной всё шло в соотношении пятьдесят на пятьдесят. А вот с одним из «посетителей» кузины доводилось сталкиваться в момент, когда он, сидя на кухне со столь гордым видом, будто является здесь полноправным хозяином, а не гостем на пару часов, раскуривал очередную самокрутку. Почему-то это Агату не напрягало, ну, или она делала вид, что не замечает странноватого запаха на кухне. В общем и целом, о днях рождения у Илайи сложилось не самое приятное впечатление, потому особого предвкушения не было, список подарков он не составлял и виш-лист на странице в фейсбуке не вывешивал. Более того, даже дату рождения там не проставлял, чтобы никому о своём маленьком юбилее не напоминать. Достаточно было знать, что теперь он повзрослел на год по документам и на все десять в эмоциональном плане. С момента премьеры прошло приличное количество времени, за это время Илайя так и не изменил решение, продолжая избегать общения с матерью и тёткой. Он понял свой промах, когда, открыв приложение скайпа, наткнулся на мать в онлайне, и она соизволила ему позвонить. Он не ответил, сбросив звонок в первую же секунду. Она написала сообщение, он в ответ заявил, что не хочет разговаривать. Рут не стала спорить. И не прислала тех слов, которых он втайне ждал. Она не подумала извиниться перед сыном за своё молчание и за обличительную речь со стороны Фрэда. Тем самым, дала понять, что в данном вопросе солидарна с мужем. Считает попадание сына в основной состав – результатом активной работы ртом, но не в том смысле, что поёт он хорошо, а в том, что успел в своё время предложить интимные услуги нужным людям. Они же – какая неожиданность! – согласились, не став разбрасываться ценными кадрами. Илайя нередко думал об этом. И понимал, что будь всё сказанное правдой, его бы это задело меньше, чем сейчас, когда он знал правду о себе и своих методах прохождения в состав мюзикла. Когда на его плече красовался побледневший шрам, и такая же мерзость имелась на шее. Он вспоминал боль от тех ранений и приходил к выводу, что физические страдания занимали его меньше, чем слова родственников. Потому-то он старался о них не вспоминать и более не поддерживал общение, основательно забив на скайп и предпочитая общаться с нужными и важными в его жизни людьми посредством телефонных звонков. Впрочем, особенно широким этот круг не был. Постоянно Илайя поддерживал связь разве что с Челси. И, разумеется, с Ромуальдом. Илайя бросил взгляд в сторону зеркала, отмечая, что слегка покраснел, вспоминая эпопею с ремонтом, фантазии Ромуальда относительно красных лент и стека, которым можно провести по обнажённой коже. И совместное утро, слова о любви к власти, о темноте в глазах, приглушённый шёпот и прикосновения языка, вылизывавшего подставленную шею. И хруст разорванной упаковки, и тонкий, но плотный латекс, и собственные недвусмысленные реакции на происходящее. И пальцы, прикоснувшиеся к губам; Илайя позволил засунуть их себе в рот, чувствуя, как они становятся мокрыми и достают глубоко, но не провоцируя тошноту, а просто позволяя ему попробовать сымитировать своими действиями минет. Слюна текла по подбородку, Илайя закрывал глаза, Ромуальд наблюдал за этим и ловил все оттенки эмоций, отражённых на лице. Приглушённое «хочу тебя», перетекающее из одного рта в другой, оседающее на губах и запечатанное поцелуем. Асексуальный и достаточно скромный, несмотря на работу в секс-шопе, парень, коим Илайя считал себя прежде, оказался не совсем верным образом, не той формулировкой, под которую он мог себя подогнать. Он нередко вспоминал интервью, в ходе которого заявил о своей асексуальности. Тогда подобное высказывание спасло его от дополнительных расспросов. Теперь же... Он не сомневался, что рано или поздно появятся статьи, затрагивающие их отношения с Ромуальдом. Возможно, там промелькнут лишь намёки, возможно, будет откровенная попытка поймать актёров на горячем и реальный компромат. Почему-то его это совершенно не пугало и не заставляло отчаянно нервничать, как могло быть несколько недель, а то и месяцев назад. Напишут? Пусть. Ему нет дела до заметок на страницах газет. Он занят реальностью, а не тем, что рожают от скуки журналисты, желающие получить в распоряжение очередную сенсацию. Идея с совместным проживанием окончательно захватила его мысли. Рано или поздно это должно было просочиться в прессу. Он ведь не будет возвращаться домой исключительно под покровом ночи, а потом долго бродить под стенами в поисках чёрного хода, чтобы проскочить незамеченным. Он будет ходить через центральный вход. Плевать, что подумают окружающие. Илайя больше не испытывал страха перед этой перспективой, но пока не знал, кого именно стоит благодарить за перемены в мировоззрении. То ли Ромуальда, методично подталкивающего к такому решению, то ли родственников, не постеснявшихся в выражениях, в попытке сравнять его с плинтусом, окончательно сводя самооценку к нулю. Вместо этого они заставили его иначе посмотреть на многие события жизни и перестать бояться принятия тех или иных решений. Ремонт временно находился в стадии покоя. Времени катастрофически не хватало, репетиции вновь отнимали время, к некоторым песням решено было выпустить официальные клипы. Разумеется, сниматься там предписывалось актёрам основного состава, а не их дублёрам. Вообще-то Челси неоднократно подчёркивала в своих речах, что все актёры одинаково важны, но факт оставался фактом. Лицами постановки всё равно оставались Ромуальд, Илайя и Примроуз. Последняя, правда, оставалась в тени мужчин. Повышенный интерес со стороны СМИ оказался направлен в их сторону. Их приглашали в эфир многочисленные программы, журналисты просили об интервью, но добивались поставленной цели единицы. Плотный график не способствовал постоянному кривлянию перед камерой и рассуждениям о том или ином явлении, предложенном журналистом. Большинство интервью проходило в телеграфном стиле, максимум вопросов за минимум времени, несколько развлекательных программ появление в которых формировало имидж артистов, близких к народу, а не только рассуждающих возвышенным тоном о концептуальности того или иного явления. Теперь, в отличие от первой пресс-конференции, от Илайи и Ромуальда никто не требовал чёткого соблюдения выбранного имиджа, им разрешили самостоятельно выбирать одежду. Ромуальд отказался от амплуа дерзкого школьника, навязанного извне. Илайя последовал его примеру. Их дуэт, мелькавший то тут, то там, кажется, набирал популярность. В интернете шло некое соревнование и очередные попытки поклонников выяснить, кто же из актёров лучше. Голосования, темы для обсуждения. У Ромуальда появились свои фанаты, признавшие, что он поёт не хуже Джулиана Ормонта, хотя раньше многие считали его бесталанным, способным только на привлечение к себе внимания за счёт приятной внешности, не роковой и сногсшибательной, но с чертовщинкой. Ну, и за счёт происхождения, конечно, тоже. Вопрос о его вокальных данных был снят с повестки дня. У Илайи тоже появился круг почитателей. Кровавой битвы между коалициями не произошло. Они оказались на редкость миролюбивыми, если вычеркнуть совсем уж неадекватных пользователей сети, потому признавали наличие таланта у обоих актёров, иногда замечая, что тембр голоса у них чем-то схож. На первых порах реально их перепутать между собой, только вслушавшись, становится ясно, что поют разные люди. Впрочем, во время их коронного номера, того самого, с танцем между столами, это только играло обоим исполнителям на руку, потому что становилось понятно – тандем вышел шикарным. Они не забивают друг друга, перетягивая одеяло на себя, а гармонично сочетаются в этом взаимодействии. Клипы почти полностью повторяли концепцию своих сценических декораций, только снимать предписывалось непосредственно в городе, а не в театральном помещении. Та же хореография, тот же сценарий, только оформление иное. Идея, пришедшая на ум всё тому же тандему, была вынесена на повестку дня, проще говоря, Ромуальд поделился с сестрой наработками, появившимися у них с Илайей во время обсуждения сценических образов. Илайя помнил, что они тогда лежали на диване в гостиной и пытались создать свой собственный сценарий. На сюжетные ходы не замахивались, просто экспериментировали с эпохами, стилями и почему-то особо зацепились за фильмы в жанре нуар с их шиком и мрачностью. Отчаянно хотелось вплести в канву сюжета двадцатые годы прошлого столетия, жемчужное ожерелье на шее дамы, шикарный костюм на Ромуальде. Себя Илайя представлял в чёрной шляпе, с пистолетом в одной руке и со стаканом виски в другом. Богемный шик прошлых лет. Действительно шик, а не та чушь, что теперь выбивается на первый план. Впрочем, такое оформление они создали исключительно для своей песни в дуэте. Ромуальд почему-то был уверен, что Челси скривится и скажет, что они накреативили какую-то ерунду, которую при желании на голову не натянешь. Вопреки ожиданиям, она улыбнулась и произнесла всего одно слово. Круто. После чего решила, что этот клип будет снят именно в таком формате, и слово своё сдерживала. Тандем непрофессиональных сценаристов получил признание со стороны продюсера. Финал клипа позволял понять, как так получилось, что героев занесло в прошлый век и позволило им окунуться в мир мафиози. В финале камера показывала их обоих, сидящих в баре. Илайя забрасывал ноги на стол, и грыз ручку. Рядом валялись исписанные листы и смятая бумага. Единственное, что оставалось от придуманной жизни – это стаканы с виски и шляпа, в которой щеголял Илайя. Первоначально хотели от аксессуара отказаться, но Аркетт в ней выглядел очень привлекательно, и Челси пришла к выводу, что чем больше в клипе красивых кадров, тем лучше. Сниматься в клипах оказалось не так уж сложно. Пожалуй, работа над ними шла даже продуктивнее, нежели в своё время над мюзиклом. Никаких проволочек, никаких трудностей. Всё в установленные сроки, а на выходе – несколько мини-фильмов, способных тягаться с иными представителями кинематографа. На другие Челси просто не соглашалась. От мыслей о событиях прошедших недель Илайю отвлёк стук двери и появление на пороге гримёрки Ромуальда. Увидев партнёра по сцене, он улыбнулся. Приблизился и, наклонившись, поцеловал, заменив стандартное приветствие на нечто более приятное. Илайя вцепился в воротник его куртки, сжав пальцы на лёгкой ткани, прихватывая губами губы Ромуальда. От него пахло нарциссами, немного озоном и чем-то прохладно-льдистым, освежающим. Этот аромат хотелось прочувствовать, ощутив его каждой клеточкой тела, утонуть в нём на время. А, может, навсегда. – У меня есть для тебя сюрприз, – произнёс Ромуальд. – Ты всё-таки... – Я помню, что ты не любишь день своего рождения, но вдруг. – Что? – Не откажешься составить мне компанию на праздновании кое-чего? – Чего именно? Ромуальд вновь улыбнулся, запустил ладонь в карман, а после продемонстрировал Илайе раскрытую ладонь. Илайя моментально узнал этот ключ и едва не открыл от удивления рот. Он пребывал в твёрдой уверенности, что их с Ромуальдом начинание временно находится в кризисе, раз уж не получается урвать несколько минут, а лучше часов на появление там и доведение ремонта до логического финала. Общими усилиями они сделали большую часть, но тотальная занятость в последующие дни не позволяла сосредоточиться на мелких деталях. Во всяком случае, Илайя думал, что ремонт находится в коме, но по всему выходило, что Ромуальд доделывал всё в одиночестве, старательно охраняя тайну и не позволяя Илайе заподозрить что-то неладное. Если так, то оставалось только догадываться, когда он спал. И сколько часов на это уходило. – Ромео... – Да? – Ты ставишь меня в неловкое положение. Мне стыдно. – По поводу? – Тебе пришлось доделывать всё в одиночестве. – Признаться, я вообще не планировал втягивать тебя в это мероприятие. Собирался показать уже готовый результат. Надеюсь, комплекс вины, проснувшийся и активно поедающий тебя изнутри, не поспособствует отказу? Мне хочется отпраздновать момент появления у нас совместного жилья. Мне хочется, чтобы мы провели этот вечер вместе. И тысячи других – тоже, но... – Этот особенный? – Несомненно. – Только ни слова о дне моего рождения. – Ни слова, – заверил Ромуальд, хотя неизменно приходил к мысли, что рано или поздно сумеет изменить мнение Илайи о сути праздника и подход к тому, как этот день следует проводить. – Просто вечеринка на двоих, никого, кроме нас. – А в программе? – Красные ленты. Стек. Моя рубашка на тебе. Шампанское, слизанное с твоих губ. Роскошная кровать. Роскошный парень... – Это ты о себе? – Вообще-то подразумевал тебя, но засчитаю вопрос в качестве комплимента в свой адрес, – выдохнул Ромуальд, сжимая зубами кончик чуть заалевшего уха. – Обожаю вгонять тебя в краску. Это так мило. – Если ты продолжишь в том же духе, я отдамся тебе прямо здесь, не дожидаясь вечеринки на двоих, – произнёс Илайя, стараясь говорить столь же тихо, как и собеседник. – Похоже, тебе тоже нравится ставить меня в тупик своими высказываниями. – Не без этого. Илайя сложил руки лодочкой, позволяя ключу соскользнуть в них с ладони Ромуальда, а, получив, желаемое, положил его в карман рюкзака. Согласно первоначальному плану, после спектакля они не собирались пересекаться, желая сохранить атмосферу неизвестности и непредсказуемости. К тому же, Ромуальда вновь задержал разговор с партнёршей по сцене. С каждым днём она проявляла всё больше внимания к его персоне. Это порядком раздражало, но Илайя продолжал удерживать эмоции под контролем, хотя бы потому, что ничего не мог возразить в ответ на замечание о том, какие конкретно причины должны останавливать мисс Флеминг в попытках завладеть вниманием Ромуальда. Официально об отношениях никто в прессе не заявлял, потому и о ревности не могло быть речи. К тому же, интуиция подсказывала, что открывшаяся новость нисколько Примроуз не затормозит. Скорее, напротив, подстегнёт и заставит действовать в два раза активнее, нежели прежде. Она обязательно заявит свои права на Ромуальда. И он... Илайя не знал, насколько правдивыми окажутся его подозрения, однако допускал мысль о пиар-романе, способном перерасти в отношения реальные. Хотя бы потому, что Примроуз подходит Ромуальду больше, чем он. Она вполне достойного происхождения, а не дворняжка беспородная, как когда-то выразился Ромуальд. И вроде с тех пор утекло немало воды, а позабыть окончательно у Илайи не получилось. Проходя по коридору, он увидел Ромуальда в компании напарницы и поспешил проскочить мимо них, стараясь не привлекать к себе внимание. Это ничего не значило и ничего не стоило. Он принял ключ из рук Ромуальда, но понимал, что если его попросят удалиться, выполнит эту просьбу без промедления, стараясь сделать вид, будто о случившемся не сожалеет, и их совместное времяпрепровождение ничего не значило. Да, ему будет больно и сложно смириться с этим, но ползать под квартирой Ромуальда, он не станет. Если ему укажут на дверь, он готов убраться. Возможно, он даже не станет туда переезжать. После возвращения хозяев квартиры, в которой обитает пока, снимет себе новое жильё и будет счастлив там, вновь подружившись с прежними мыслями об асексуальности. При умелом подходе это не составит труда. Нужно только правильно формулировать свои желания, а не утопать в романтических настроениях. Чем меньше любишь, тем меньше риск остаться с разбитым сердцем и выжженными нервами. Чем меньше любишь, тем легче отпускать. Жаль только, что у него – случай запущенный с некоторыми отголосками синдрома, приписанного географически к славному городу Стокгольму. Не будь в его восприятии чего-то подобного, вряд ли бы он посмотрел в сторону Ромуальда после тех поступков, что связывали их на первом этапе знакомства. Когда обращение «блондинистая сучка» было в ходу, а разговоры проходили исключительно на повышенных тонах и содержали в себе угрозы или намёки не хуже тех, которыми сыпали мать и отчим. Не будь он подвержен чему-то такому, он продолжал бы ненавидеть, причём откровенно ненавидеть, до ощущения перманентной тошноты, рождающейся подсознательно, как условный рефлекс на появление в зоне досягаемости Ромуальда. Проходя мимо коллег, беседовавших в коридоре, Илайя сделал вид, что занят музыкальными темами своего плеера и даже не притормозил ни на секунду, стоило Ромуальду обратиться к нему по имени. Вместо этого он ускорил шаг и, как только исчез из поля зрения обоих, бросился к лестнице. День рождения оправдывал надежды, на него возложенные. Не бывало в его жизни такого праздника, который не испортила бы хоть одна сволочь. Вот и сегодня... Он понимал, что ещё немного размышлений в этом направлении, и он проигнорирует предложение, озвученное перед спектаклем, швырнёт ключ под ноги Прим, посоветовав ей не отказываться. И пусть ей достанутся ленточки, рубашка, шампанское и прочие элементы костюмированного представления, которыми предписывалось соблазнять её предшественника. Она согласится моментально, ухватит ключ в зубы и ринется за Ромуальдом куда угодно, хоть на край света, хоть за край. Она с удовольствием подставит спину под стек или плётку. Причём позволит провернуть всё от начала и до конца, без поблажек, обещанных Илайе. Ей с Ромуальдом понравится играть в служанку и господина. Несомненно. Илайя собирался сбежать вниз ещё на один пролёт, но понял, что в его руку вцепились мёртвой хваткой и не желают отпускать. Не стоило разбрасываться вариантами, пытаясь понять, кого именно заинтересовала его персона. Это было само собой разумеющееся явление, это было логическое развитие ситуации. Осознав, что на его оклик не отозвались, Ромуальд погнался за ним, чтобы узнать причину игнора. Догнал. Музыка, игравшая в наушниках, не позволяла расслышать всё, что он говорил. Илайя повернулся и теперь смотрел на любовника, сопоставляя музыкальный ряд с тем, что произносил Ромуальд. А он явно говорил, поскольку губы его двигались, озвучивая что-то, чего Илайя не слышал и слышать не хотел, представляя примерное содержание. Упрёки, скорее всего, и стремление узнать причину, по которой он не притормозил. На его собственных губах появилась ухмылка. Наверняка болезненная и изломанная. Исполнители песни в наушниках задавались наивными вопросами, хочет ли он быть с кем-то до самой смерти. Он не знал, как ответить на это. Нет, он, конечно, хотел, но подозревал, что картина эта чрезмерно идиллическая. Если его посещают периодически столь сентиментальные мысли, никто не даст гарантии, что найдётся человек, способный предложить ему подобное или просто поддержать начинание. Ромуальд понял, что его слова до чужого сознания не добираются, заметил тонкие белые провода и дёрнул за один из них, вырывая наушник из уха. Илайя поморщился, будто глотнул уксуса и посмотрел прямо на Ромуальда, глаза в глаза, а не так, как прежде. Вроде бы смотрит в лицо, но старается взглядами не встречаться. – Отдать тебе ключ? – спросил Илайя. – Зачем? Этот вопрос Ромуальда поставил в тупик за считанные секунды, поскольку он изначально ни на что подобное не рассчитывал. Он сам обращался к Илайе, пытаясь привлечь внимание, но в формулировках, им озвученных, не было ничего, хотя бы отдалённо походившего на требование с возвращением ключа. Он просто хотел удостовериться, что Илайя не передумал и точно приедет к нему. Не важно, какой предлог для этого выберет: празднование дня рождения или первый день совместного проживания в одной квартире. Предлоги Ромуальда не волновали совершенно, а вот согласие Илайи – очень. Несмотря на то, что они проводили вместе немалое количество времени и вроде даже в любви друг другу признались однажды, периодически зарождались закономерные сомнения. Илайя вполне мог взять на себя роль любящего человека, а потом старательно изображать данное чувство, чтобы в один из наиболее подходящих для этого моментов нанести ответный удар, припоминая одновременно и их «роскошный» первый секс, и историю появления шрамов, и угрозы в свой адрес. Услышав после этого «люблю», срывавшееся с губ Ромуальда, вполне реально было усомниться в их правдивости. Ромуальд неоднократно ловил себя на этой мысли и чувствовал себя ничтожеством, наверное, им же и являлся в реальности. Он, правда, так думал, когда погружался в воспоминания и анализировал всю жизнь и бессмысленное противостояние, в которое ввязался однажды, желая продвинуть в состав мюзикла Джулиана, не понимая, что его задумка изначально обречена на провал. Джулиан – не тот человек, которому следовало давать обещание. Любовь любовью, конечно, но она редко толкает на обдуманные поступки, чаще заставляет совершать безумства. Иногда это не просто громкое слово, а реально тупые поступки, которые способен совершить только сумасшедший. Не поря горячку, он мог придумать тогда сотни разнообразных вариаций куда более миролюбивых. Принять кандидатуру напарника без лишних вопросов, построить свою карьеру, и уже тогда, заручившись поддержкой миллионов почитателей, сделать Джулиана частью своего проекта. Он мог... Нет, он не мог. Хотя бы потому, что от личности напарника его неслабо вело, и после многочисленных размышлений он так и не сумел представить, как будет существовать, разрываясь между истинными желаниями и обязанностями. Он совершал противоречащие его мечтам поступки, за них же себя ненавидел. В душе его царил невероятный разлад. И теперь он, как никогда прежде, понимал, что многие поступки были чрезмерно, предельно глупыми. Особенно в период «любви» с Джулианом, которая теперь уже и не казалась такой уж сильной. Вынужденное чувство, взращенное на комплексе вины и стремлении обелить каждое действие, не принимая во внимание многие факторы, демонстрирующие их истинную подоплёку. – Передашь его Прим. Обмотаешь даму ленточками, набросишь на плечи свою рубашку. Ей она будет к лицу, – произносил Илайя с минимумом эмоций в голосе. Как и всегда, когда понимал, что стоит только дать волю чувствам, и от его непробиваемого спокойствия ничего не останется. В такие моменты он старался себя максимально контролировать. – С чего ты... Илайя приложил палец к губам Ромуальда, приказывая замолчать и позволить высказаться собеседнику. – Просто справка. На будущее. Если однажды тебя посетит мысль о том, что отношения себя исчерпали, обрыдли и не приносят ничего, кроме мучений, лучше не затягивай с признанием и скажи обо всём откровенно. Не знаю, насколько тебя зацепят мои слова, но... Я не буду бороться, если ты действительно захочешь порвать со мной. Если эта мысль приходит в голову и укореняется там, она никуда не уйдёт до тех пор, пока не будет реализована. Конечно, так происходит лишь в случае истинного желания, а не проверки, когда вроде бы уходишь, но при этом ловишь себя на мысли, что жаждешь криков в спину с призывом остановиться. Более того, я даже постараюсь сохранить с тобой дружеские отношения, не навязываясь откровенно, но проявляя интерес к жизни, поздравляя с праздниками и всеми годовщинами. Если захочешь разойтись, просто скажи. Я не умру без тебя. А если умру, тогда постараюсь сделать так, чтобы ты об этом никогда не узнал и продолжал думать, что не только ты можешь быть счастлив в новых отношениях. В любом случае... Он потянулся к рюкзаку, куда, как помнил Ромуальд, до спектакля был положен ключ. Пальцы коснулись замка, собираясь его расстегнуть. Ромуальд не удержался, перехватил ладонь, мешая провернуть задуманное. На мгновение его прошибло осознанием, что Илайя мог действительно выбросить этот ключ в мусорное ведро, а потом отключить телефон и остаться в своей квартире. Хотя... Нет, он бы этого как раз не сделал. Он умел вести переговоры, даже если ему было плохо физически от необходимости обсуждать неаппетитные подробности. Однако иногда и он хранил свои мысли в секрете, не позволяя подобраться к ним максимально близко. В результате возникали такие неприятные ситуации, как сегодня. – Мне не нужна Прим, – произнёс Ромуальд. – Мне нужен ты. Не только сегодня. Всегда. И я действительно хочу, чтобы ты переехал ко мне. Это не было мимолётным решением. Действительно. Хочу, – повторил, поняв, что ничего более умного сформулировать не получится. Ему совершенно не хотелось делиться своими мыслями относительно назойливой дамы, но, видимо, следовало окончательно избавиться от личных секретов и поделиться наблюдениями с тем, кто носил статус его постоянного спутника, а не был мимолётным увлечением. Ромуальд сжимал замочек на рюкзаке. Резной, с чуть заострёнными ромбообразными кончиками он впивался в руку, и Ромуальду казалось, что с минуты на минуту острый край прорежет кожу до крови. Он боялся, что Илайя в ответ лишь хмыкнет, дёрнет рюкзак, вырывая его из чужих рук, и продолжит спуск вниз. – Но у вас было премилое общение. Нет? – Нет. – Тогда... – Кажется, планы изменились. – То есть? – Мы поедем домой вместе, и по дороге я тебе кое-что объясню, – произнёс Ромуальд, наконец, выпуская замочек из рук. После чего потянулся к Илайе, чтобы обнять его. Просто обнять, не совершая лишних телодвижений или поступков. Илайя не стал изображать оскорблённую невинность, потому на это прикосновение отреагировал, обняв Ромуальда в ответ, пропустив руки под его руками и позволив прижаться ближе, чем подразумевали отношения типа «дружба». – Ты всё-таки ревнуешь, – констатировал Ромуальд, понимая, что настолько тихий голос никто кроме Илайи не услышит. – Да, – ответили ему, не устраивая показательные выступления с воплями и попытками отвертеться от того, в чём только что был уличён. Не то чтобы Ромуальду хотелось теперь, в попытке удостовериться в правдивости сказанного, повторять проверки раз за разом, но от ответа на душе потеплело. Ему отчаянно хотелось чувствовать себя нужным и важным в жизни другого человека, и, услышав слова о ревности, он получил желаемое. Всё-таки он был уверен, что без этого чувства любовь невозможна, сколько бы его не пытались убедить в правильности обратного утверждения.