Bittersweet

Если с премьерой мюзикла Илайя в своё время худо-бедно справился, то церемония вручения музыкальной премии продолжала ввергать его в ступор. Он не представлял, что там делать, кого поздравлять, а от кого показательно отворачиваться. В принципе, после двойного, а если учесть поступок Челси, то и тройного увольнения, они больше не были обязаны появляться там. Однако младшее поколение семьи Эган решило, что не позволит врагам торжествовать, демонстрируя своим отсутствием подавленность сложившимися обстоятельствами. Челси говорила, что пригласительные билеты не должны пропадать, Ромуальд это не комментировал вообще никак. Его предстоящая премия не воодушевляла, а раздражала конкретно, по причине получения лишних знаний. Принято считать, что они не могут быть лишними, а вместе с тем говорят, что многие знания приносят не меньшее количество бед. Илайя не соглашался с первым утверждением, но второе частично поддерживал. Его премия, ушедшая в руки Примроуз, не угнетала. Неприятно, само собой, но ничего смертельного. Какой толк от премии, если её так легко купить? Вот если бы она доставалась только избранным, в ходе длительного противостояния, тогда можно было подумать, что сия вещь действительно имеет определённую ценность. А так у неё есть только цена, а ценности – ноль, как и коэффициент полезного действия. Впрочем, Эйдена Эгана следовало поздравить с маленькой победой. Это Илайя признавал при всём нежелании. Разобрав ситуацию по косточкам, он пришёл к выводу, что премию у него перехватывали вовсе не из-за отсутствия симпатий в сторону истинного «открытия года», а исключительно ради мести Ромуальду. Возможно, Эйден об этом даже не думал. Мозговым центром выступила Примроуз. Она подумала, что было бы отлично провернуть нечто подобное. Указать пальчиком в сторону желаемой вещицы, зажмуриться на мгновение, а потом распахнуть глаза, с удовольствием отмечая, что желание исполнилось. Она получила то, чем грезила. Однако с правдивостью последнего утверждения можно было поспорить, поскольку оно являлось спорным. Вряд ли премия считалась наиболее желанным трофеем в этом противостоянии. Начиная игру, Прим ставила перед собой иные цели, планировала привлечь к себе внимание иного человека, и чтобы не говорили окружающие, вряд ли была счастлива, понимая, кому стала любовницей. Нет, несомненно, есть люди, влюблённые исключительно во власть и деньги. Люди, которые плевать хотели на методы достижения своих целей. Люди, давно попрощавшиеся с принципами. Завидев перед собой кого-то из тех, кто способен удовлетворить их потребности, они моментально делают охотничью стойку, надевают маску томного, покорного существа, способного прижиматься к ласкающей ладони. Со стороны видится, что они счастливы, но от самих себя убежать невозможно. Рано или поздно накрывает отчаянием и не хочется оборачиваться назад, анализируя совершённые поступки, ведь от этих нехитрых действий зародившаяся депрессия начнёт прогрессировать, не притормаживая ни на секунду. Иногда Илайе хотелось обратиться к Примроуз и поинтересоваться у неё, насколько проведённая операция оправдала надежды, на неё возложенные. – Ты счастлива теперь? Именно этот вопрос он жаждал задать, однако отвечал самостоятельно. Примроуз, несомненно, ответит согласием, а потом перечислит несколько пунктов, призванных убедить бывшего конкурента в правдивости сказанного. Но в голосе он услышит некое сожаление, и это будет означать только одно. И да, и нет. С одной стороны – счастлива, потому что теперь, связав себя с продюсером, одним махом устранила множество проблем, одолевающих начинающих артистов. Слава – дама переменчивая, она способна оставить и тех, кому на первых порах благоволила. После одного удачного проекта может последовать множество таких, которые пройдут для зрителя незамеченными, оставив его максимально равнодушным. Постепенно, переживая провал за провалом, начинающий артист понимает, что двери, открытые перед ним прежде, навсегда захлопнулись. Придётся довольствоваться унизительными подачками, главную роль ему больше не предложат, утвердившись в правильности подозрений об отсутствии актёрского таланта. Когда за твоей спиной стоит человек влиятельный, чьё имя в музыкальном бизнесе – не пустой звук, а компания постоянно придумывает всё новые и новые проекты, лучше, конечно, не попадать в опалу, а пользоваться расположением. Прим нашла свой источник вечной популярности. Теперь она всегда и везде будет востребована. В отличие от тех, кто пробивался своими силами, получил от судьбы подарок, а потом оказался низвергнут в небытие, она никогда не будет испытывать недостатка в ролях, если продолжит развитие карьеры исключительно в мюзиклах. Ну, и в материале для альбомов тоже, если вдруг решит покорить большую сцену. Конечно, с той информацией, что просочилась в интернет, да и в газетах была напечатана, вряд ли Примроуз сумеет избавиться от клейма «вечной любовницы». Но сомнительно, что чувство стыда заставит Прим отказаться от тщеславных планов, проведя долгие годы в тёмном углу, не позируя журналистам, а творя в своё удовольствие. Слава и признание – самые любимые наркотики этой девушки, она жаждет постоянно находиться в центре внимания. Если что-то в сценарии оказывается нарушено, то она моментально выходит из себя и напоминает разъярённую фурию. Так уже было однажды, так повторится неоднократно. Сложно представить, сколько ещё актёров вылетит из этой постановки, если посмеют выбрать более привлекательный наряд, получить большее количество зрительской любви и затмить главную звезду. В былое время Илайя считал себя амбициозным, но теперь, глядя на такое неискоренимое стремление пробиться на первый план, уничтожив всех конкурентов, понимал, что особой амбициозностью не отличался. У него имелось вполне здравое желание получить от жизни хотя бы пару подарков. Прим хотела, чтобы ей доставалось всё, независимо от того, кому в действительности принадлежало. Так было с премией. Так могло быть с Ромуальдом. Прим строила планы на него, упорно навязывала своё внимание, стараясь выставить себя в выгодном свете, будто лот на аукционе, но произведённым эффектом не удовлетворилась, вот и решила отомстить, чтобы Ромуальд надолго запомнил, с кем имеет дело. Примроуз обещала, что он вылетит из состава мюзикла, подобно пробке из бутылки шампанского. Она не бросала слов на ветер. Наверное, это происшествие должно было вогнать Ромуальда в тотальную депрессию, но он ничего такого не испытывал, продолжая наслаждаться жизнью. От общения с журналистами, правда, стабильно отказывался, заявляя, что не желает пускать их в свою жизнь. Того, что сказал в программе у Ариадны достаточно, чтобы развенчать некоторые мифы, связанные с его именем, расставить определённые акценты и внести предельную ясность. Однако он не станет теперь на каждом шагу кричать о своей любви, сладко улыбаться, глядя в камеру и рассказывать подробности своей личной жизни. Их взаимоотношения с Джулианом работники изданий умудрились превратить в невероятный балаган. Шоу длиной в много-много месяцев. Теперь он стал осторожнее и больше с журналистами на тему отношений не разговаривал. Да, он влюблён в своего коллегу. Этот объём информации – единственное, что получат журналисты. Пусть гадают, кем в реальности приходятся актёры друг другу, сами виновники торжества предпочтут отойти в сторону, не мешая работникам пера развлекаться, примеряя на себя амплуа великих прорицателей. Ромуальд от происходящего вообще стремился отгородиться, стараясь не повторять ошибок сестры, которая так и не сумела смириться. Кажется, даже Симона воспринимала эти события проще и легче, нежели Челси. Кто мог подумать, что за маской непоколебимой бизнес-леди скрывается настолько ранимая девочка, в жизни которой развод родителей станет огромной трагедией? Ромуальд не мог, потому что давно не обращал взор в сторону отношений между своими родственниками, воспринимая их в оторванном от себя контексте. Ему не было больно от случившегося, а среди чувств, преобладавших в восприятии сложившейся ситуации, доминировали гадливость и отторжение. Когда он думал, что это какие-то посторонние люди тонут в проблемах брака, становилось по-настоящему легко. Он не считал себя равнодушной сволочью, плюющей на мать и отца. Точнее, на отца-то как раз – да. На мать – нет. Он приехал как-то к ней, чтобы поговорить относительно перспектив развода. Рыданий не услышал, жалоб на жизнь, в общем-то, тоже. Симона воспринимала случившееся, как должное. Заметила, что подобное случается. За время совместной жизни с мужем она ко многому успела привыкнуть, несколько раз они находились на грани развода, просто детям ничего не говорили, придерживаясь распространённого мнения, что младшее поколение от подобного поворота пострадает. Теперь дети выросли, можно свободно расходиться, не жалея ни о чём. Разрешить конфликт она рассчитывала миром, не устраивая в суде показательные выступления. Всё полюбовно, с пожеланием счастья и благодарностью за совместно прожитые годы. Ромуальду настроение матери весьма импонировало. Он тоже не хотел, чтобы бракоразводный процесс родителей превратился в рейтинговое шоу, однако что-то подсказывало: когда в дело вступает Примроуз, нет никаких гарантий, что всё обойдётся миром. Она готова рекламировать свою персону любыми возможными способами, а потому вряд ли сумеет пройти мимо лакомого кусочка. Да и не сможет она отказаться от соблазна отхватить себе не кусок пирога, а целое произведение кондитеров, обязательно потребует отобрать у бывшей супруги всё. Даже интересно было предположить, как отреагирует на эту выходку отец? Окончательно его ослепило внезапное признание в любви со стороны Прим? Или же мозги не усохли и время от времени готовы генерировать нечто более или мене нормальное, не лишённое крох рационализма? Судя по наметившейся тенденции, рассчитывать на что-то подобное – верх наивности, однако Ромуальд периодически приходил к выводу: отец не окончательно свихнулся. Главное, чтобы рано или поздно до него дошло осознание истинных мотивов поступков этой девушки. До момента, когда Прим всерьёз решит от него избавиться, и относительно молодой супруг – если, конечно, у Эйдена возникла мысль о женитьбе на актрисе – не попрощался с жизнью прямо в момент брачной ночи. Вполне реальная перспектива, если задуматься. – Как думаешь, она отколет что-нибудь на церемонии вручения премии? Или всё обойдётся? – поинтересовался Илайя, неотрывно глядя собеседнику в глаза. Он позволял Ромуальду прикасаться к своим волосам, время от времени жмурился, иногда прижимался ладонью к щеке. Идея с посещением церемонии вручения премии уже не казалась столь привлекательной, как прежде, хотя, стоит признать, он продолжал в разговорах упоминать, что нисколько не страшится перспектив. Когда победителем объявят Прим, ни один мускул у него на лице не дрогнет. Если возникнет необходимость в демонстрации форменного лицемерия, сделает всё в лучшем виде, расписав в красках свою любовь к бывшей коллеге, присыплет речь порцией обожания и восторгов, да так, что у неё не возникнет желания усомниться в правдивости сказанного. Впрочем, у неё такого желания при любом раскладе не возникнет, ведь она искренне уверена, что является единственной и неповторимой. Персона, рождённая блистать, но ошибочно засунутая на второй план. Что ж. Триумф угнетателей оказался недолгим. Она так думала. Ромуальд и Илайя сходились во мнении, что истина откроется, когда мюзикл вновь будет на сцене, а зал так и останется полупустым, ведь его главные звёзды больше не имеют к постановке никакого отношения. Они не интересовались дальнейшей судьбой постановки, Челси от работы оказалась отстранена, потому не знала, что и как там планируется обновлять, какими методами творение продвигать в массы и вообще поддерживать интерес зрителя. Нет, оно-то понятно, что теперь в основной состав перекочуют их дублёры, которые и раньше помогали в форс-мажорных обстоятельствах, однако им придётся очень сильно постараться, чтобы перехватить звание главных лиц постановки, ныне принадлежавшее Ромуальду и Илайе. Официально об их увольнении «Эган Медиа-групп» не объявляли, потому были подозрения, что Эйден не считает решение окончательным, в любой момент способен пойти на попятный. В противном случае, об этом уже кричали бы все газеты, делая ставки, насколько провальным окажется второй сезон, если состав почти полностью обновится. Наверное, осознание собственной значимости должно было радовать Ромуальда, но его такое положение вещей несколько огорчало. В процессе работы над постановкой он сроднился с остальным коллективом, сумел проникнуться сценарием, окончательно примерив на себя роль своего героя, даже музыку полюбил, несмотря на то, что написала её личность, Ромуальду неприятная. Сотня-другая репетиций, и он уже начал воспринимать эти партии иначе, без предвзятости, а как часть своей истории, потому полюбил их и начал получать удовольствие от рабочего процесса. Пусть господина композитора он по-прежнему не особо жаловал, но отрицать его талант перестал, приняв это как данность. Энтони умеет создавать то, что привлечёт слушателей, но при этом не будет откровенной чушью без капли смысла. Создание таких пустышек было присуще многим. Мистер Уэбб умудрялся балансировать на грани, привлекая интерес, но при этом предоставляя своим слушателям качественные произведения. Относительно его участия в церемонии пока толком не говорили, однако ходили слухи, что Энтони будет вручать одну из премий. Илайя склонялся к мысли, что награду из рук композитора примет Примроуз. Ромуальд придерживался той же версии развития событий. Всё пока было окружено флёром тайны, потому оставалось лишь гадать, чем оно обернётся в итоге. Ожидание, в общем-то, сложно было назвать томительным, поскольку до церемонии оставалось не более суток. Всего один день, и пора позировать перед камерами. В последний раз, если повезёт. Во всяком случае, в ближайшее время выходов на сцену не планируется, контракты расторгнуты, а журналистов они сами не жалуют. – Не думаю, что она решится на такое, – ответил Ромуальд. – Если только кто-нибудь по доброте душевной не скажет, насколько отвратителен подобранный наряд или что-то в этом роде. Почему тебя это заинтересовало? – Понятия не имею, – честно признался Илайя. – Несмотря на то, что своей цели она достигла, и твой отец благополучно вышвырнул нас обоих из основного состава, я подсознательно ожидаю какого-то подвоха. Не знаю, почему так. – Если бы премии раздавали, как положено, она могла рискнуть и постараться сорвать тебе номер. Испорченный костюм, лезвия в ботинках. Что-нибудь в этом роде. – Тогда, пожалуй, стоит порадоваться, что меня миновала эта участь, – Илайя усмехнулся. – Знаешь... – Да? – Сегодня я буду предельно честным, и признаюсь, что мне не хочется посещать церемонию. Однако наступлю на горло собственной песне, и отправлюсь туда. – Можем и пропустить. Вряд ли многое от этого потеряем. Хотя... – Что такое? – Челси тебе не говорила? – О чём? – Значит, не говорила. – Она должна была? – Думаю, что да, однако решила, как всегда, сыграть на эффекте неожиданности. – Но тебе она рассказала? – Да. – И ты не поделишься со мной знаниями? – Раз в разговоре с тобой промолчала, значит, планировала сохранить всё в секрете. Не буду ломать сестре планы, потому... – Точно не скажешь? Илайя присел на кровати и пристально посмотрел на Ромуальда. Ладонью осторожно провёл по ткани его футболки. – Не скажу. – Уверен? – Да, – Ромуальд усмехнулся. – А что? Бросишь мне вызов? – Стоит попробовать? – Шанс есть всегда. – Заманчиво, – уголок губ приподнялся. – Очень. – Рискнёшь? – Если кончишь первым, всё мне расскажешь, – прошептал Илайя, наклонившись близко-близко к Ромуальду, практически выдыхая выдвигаемые требования ему в губы. – Если нет, то продолжаешь хранить всё в секрете. Идёт? – Идёт. Готовься к поражению. – Не надейся, потому что... Он коротко вскрикнул, поскольку не ожидал, что Ромуальд так стремительно сменит положение, и от мнимого доминирования, которое прежде маячило в перспективе, не останется ничего. Однако, несмотря ни на что, Илайя планировал в этом споре одержать победу. Ощущения из серии сочетание несочетаемого. Оксиморон во все поля. Проиграть стыдно, тем более при таких условиях, когда он точно знает, что способен оказаться победителем. Но вместе с тем, чисто на уровне эмоций – приятно, тем более, что сомнений относительно важности информации – хоть отбавляй. Сложно поверить, что премия способна стать сенсацией и произвести фурор в его сознании. В общем-то, ничего такого он от сообщения и не ждал, но любопытство время от времени напоминало о себе, проскальзывая в сознании тонкими нитями, наводя на мысли о периоде детства. Не его собственного, а, в принципе. У него-то как раз ничего подобного не было, а вот у других детей сколько угодно. Тот момент, когда знаешь, что у родителей есть для тебя подарок, но они его надёжно спрятали и не планируют показывать раньше положенного. В таком случае, ребёнку ничего не остаётся, кроме как ходить за ними хвостом, задавая наводящие вопросы, в надежде на получение ответа. Ну, или смириться и ждать, когда наступит нужная дата, и подарок сам собой приплывёт в руки. Примерно с такой позиции следовало рассматривать сообщение о необходимости посещения торжественного мероприятия. Илайя не представлял, для чего окружающим может понадобиться его присутствие, если с премией всё-таки прокатили. Хотя, подозревал, что ему могут награду вернуть из принципа, дабы превратить людей, сообщивших о рокировке во всеуслышание, в лжецов. Вроде как, это были только слухи, ничего такого. Организаторы премии решили очистить совесть, убить скандальность шоу, переговорили несколько раз со своими спонсорами, обратились к Эйдену, и он согласился с привёдёнными аргументами. Впрочем, он не был уверен в правильности такого варианта, подозревая, что верни ему премию и вычеркни вышестоящие граждане Прим из списка лауреатов, она бы уже подняла вой, визг, замутила очередную встречу с журналистами и заявила, что её наглым образом подставили, вывалив на публику ложные факты. Ничего подобного не планировалось. Как вы только могли подумать?! Она никогда не конфликтовала с Илайей. Письма с угрозами, о которых он говорил – фикция, а единственная верная версия была опубликована ранее. Женщине, пробившейся на одну из главных ролей, завидует не только Ромуальд. Да и вообще... Они даже не завидуют, просто мстят прелестнице за чистую любовь. Ромуальд придерживается мнения, что Прим увела Эйдена из семьи, но, на самом деле, ничего подобного не происходило. Она никого не уводила. У них с Эйденом не взаимовыгодный союз, в ходе которого девушка получает все блага жизни и многочисленные роли в перспективе, а мужчина уважаемого возраста – внимание и вроде как обожание. У них действительно любовь. Потому Эйден и решил развестись. Он искренне любит свою пассию, она отвечает ему взаимностью. Ромуальд мстит обоим, считая, что счастья достойны все, кроме Прим. Почему мистер Аркетт продолжает находиться рядом с ним? Неужели вы до сих пор не поняли, что происходит? Их отношения не ограничиваются платонической любовью, причём уже давно. Они перешли эту границу приличное количество времени назад, потому теперь заглядывают друг другу в рот. Сообщения? Почту взломали, сама Прим ни о чём подобном не догадывалась и была поражена, когда узнала, что с её почтового адреса присылают письма с угрозами коллеге. Может, он сам и присылал? Ради своего продвижения и раскрутки. Ради привлечения внимания к своей персоне. Ну, или они с Ромуальдом задумали это, чтобы утопить неугодного им человека. Илайя нередко ловил себя на мыслях о развитии скандала в подобном направлении. И неизменно удивлялся, как Прим до сих пор не дошла до откровений с журналистами на тему безумной любви, вспыхнувшей между ней и продюсером. Потом приходил к выводу, что Эйден просто не даёт ей свободы действий. Удовлетворив пожелание однажды, повторять этот трюк не планирует, да и устал от выкрутасов порядочно. Если бы от Прим зависело многое, она бы давно развернула полномасштабное сражение, не ограничившись парой статей с обвинениями в садистском обращении с собой со стороны потенциального пасынка. Иногда Илайя думал, что у старшего поколения семьи Эган есть шанс сохранить брак, если Прим решит крутить Эйденом по полной программе, не усмирив свои аппетиты. Но на сто процентов ни за что поручиться не мог. – Потому что – что? – спросил Ромуальд, прижимая его руки к кровати, моментально пресекая любую возможность пошевелить конечностями и вновь перехватить инициативу в свои руки. – Я намерен выиграть это противостояние, – пояснил Илайя. – Попробуй. – Попробую. Только борьба должна быть честной. Не ограничивай меня в средствах. Илайя засмеялся, чуть запрокидывая голову. Он нарочно прикрыл глаза, чтобы Ромуальд не видел смешинок, что там наверняка плясали. Он постарался вырваться из захвата и удовлетворённо хмыкнул, осознав, что его больше никто не удерживает, позволив действительно использовать все возможности, а не начиная игру без правил, заранее расставляющую приоритеты и обозначающую личность потенциального победителя. Илайя запустил одну ладонь Ромуальду в волосы, второй рукой обнял за шею и потянулся за поцелуем. Прижался на секунду, отстранился, облизал губы, чтобы уже, спустя мгновение, вновь прикоснуться к ним, только теперь не столь стремительно, порывисто и кратковременно, а предельно нежно, тягуче, практически смакуя каждую секунду совершённого действа. Никакого ограничения в выборе методов, никаких попыток пресечь его действия, перехватив инициативу, со стороны Ромуальда не следовало. Он как будто насмехался, заранее предрекая победу себе, понимая, что имеет намного больше шансов на неё, а потому позволял Илайе развлекаться, давая определённую фору. Помечтай о том, чтобы вырваться вперёд, а потом не успеешь рта открыть, как уже останешься в проигрыше и ничего не узнаешь до наступления нового дня. Ничего-ничего. Вообще. Такая игра только сильнее подстёгивала и раззадоривала, пробуждая азарт. Вместе с тем, она абсолютно не позволяла расслабиться, заставляя постоянно размышлять над тем, как может повести себя Ромуальд в тот или иной момент, какие козыри припасены у него в рукаве. Может, он с самого начала собрался пойти на уступки, позволив любовнику одержать победу, а сопротивления, как такового, не планирует вообще. Ромуальд это напряжение ощущал прекрасно. Оно его немного веселило, поскольку являлось именно тем фактором-препятствием, который способен сбить Илайю с толку, заставив сосредоточиться на поисках подвоха, а потом так стремительно потеряться в ощущениях, что сам расскажет больше, чем ожидает от любовника. Хотя, вряд ли у него в мыслях сейчас выстроился стройный ряд секретов, коими хочется поделиться мгновенно, без промедления, обменяв одну информацию на другую. – Расслабься, – прошептал Ромуальд томно, выдохнув в основание шеи и проведя кончиком языка от этого места, согретого дыханием, до подбородка. – Ты такой напряжённый сейчас. Илайя сжал губу зубами, словно надеялся причинить себе боль, сохранить способность размышлять здраво любыми способами. Но голос персонального змея-искусителя звучал настолько соблазнительно, что не было никаких сил ему сопротивляться и концентрировать внимание сильнее, чем прежде. Ему отчаянно хотелось последовать озвученной просьбе, расслабиться и получить порцию своего опьяняющего удовольствия, не оглядываясь на глупые условия, которые сам же выдвинул, думая, что сумеет оказать сопротивление. Думая, что действительно одержит победу в шуточном противостоянии, где даже приз, как таковой, может оказаться ценным, а может и пустышкой. Второе вероятнее, конечно, но Ромуальд сумел своим нежеланием говорить начистоту пробудить интерес к такой ерунде. Как всегда. Как... Илайя тонул в этом голосе, обволакивающем его со всех сторон, будто бабочку в коконе. Голос, подавляющий волю, отнимающий желание сопротивляться. Неудивительно, что при таком раскладе родственники решили, что место Ромуальду именно на сцене. Лучшего применения его вокальным данным было просто не придумать, хотя, если задуматься, то именно такие его оттенки, такие нотки и такой шёпот предназначался одному человеку, а не всей толпе. Повод для гордости практически. Илайя мог бы задрать нос и действительно возгордиться, если бы сейчас вообще мог уследить за направлением своих мыслей. Если бы понимал, о чём думает, поскольку мысли пробегали в голове стремительным потоком, сменяя одна другую. Так по цепочке – постоянно. И, кажется, о споре, как таковом, он уже не думал. «Ромуальд, что ты со мной делаешь?» – хотелось спросить, но он понимал, что сейчас даже пару слов между собой связать не сумеет, кроме того, при сложившихся обстоятельствах вопрос прозвучит крайне двусмысленно. А что, собственно, делает? Многое, попутно упиваясь произведённым эффектом и тем, как на него реагируют, окончательно отделавшись от мыслей о секрете, связанном с церемонией вручения премии. Кому она нужна? Разве что некоторым персонам, вроде Примроуз, которые спят и видят себя мировыми звёздами с миллионом наград и восторженных откликов в сети, при этом не думая, что сеть сама по себе ничего не значит, это практически безликое пространство, в котором зачастую сложно понять истинные настроения людей, а безнаказанность делает своё дело. Прим, кажется, готова была за получение награды не только тело продать, но и душу, позабыв о том, что душа у неё всего одна, а риск продешевить настолько велик, что лучше в подобный аукцион не ввязываться. Впрочем, она могла придерживаться иной точки зрения. Осуждать её не хотелось, да и думать о ней тоже. Прохладный воздух скользнул по обнажённой коже, отрезвляя немного. Илайя окончательно оторвался от действительности, иными словами нереально было объяснить, почему он не придал значения моментам, когда его избавили от одежды. Равно как и упустил из вида те моменты, во время которых Ромуальд сам успел раздеться, и теперь между ними не было никакой преграды в виде нескольких слоёв ткани, только тёплая кожа под пальцами, горячее дыхание на губах, неизменно переходившее в прикосновения, влажные поцелуи, которым не было конца. Скольжение ладоней по телу, всюду и везде, окончательно отброшенное в сторону смущение, которого, кажется, не должно было оставаться в их отношениях, но почему-то проскальзывающее время от времени. И собственный голос, звучащий крайне необычно, непривычно и не так, как в любое другое время, за пределами спальни, за пределами постели. Он доносился будто через слой ваты, потому и был настолько приглушённым, просящим, с умоляющими интонациями. Продолжать вести себя, словно ничего не происходит, уже оказалось нереально. Это и прежде было невозможно, но мелькали проблески, пытавшиеся убедить в обратном. Теперь Илайя совершенно точно готов признать собственное поражение в пари. В споре, заключённом ради шутки, проигранном, но не разочаровавшем результатом, полученным в ходе эксперимента. – Давай же, – прошептал Илайя. Он собирался продолжить фразу, но вместе с тем понимал, что щеки моментально порозовеют, как только с губ сорвётся всего два слова. Почему-то во время секса по телефону это его нисколько не смущало, более того, возбуждало нереально, но, находясь рядом с Ромуальдом, он моментально забывал о даре красноречия, коим, в принципе, обделён не был. Наверное, ещё один из талантов мистера Эгана-младшего. Ромуальд над ним издевался, ничем иным нельзя было объяснить его поведение. Этот пристальный взгляд, прикосновение кончика языка, скользнувшего по губам, размеренный и немного ленивый тон: – Что именно? – Тебе обязательно меня смущать? – Само собой. Ромуальд осторожно прикоснулся ладонью к щеке Илайи, погладив, улыбнулся соблазнительно и... широко распахнул глаза в удивлении, поняв, что его перехитрили. Вместо того чтобы дышать, уподобившись загнанному скакуну, томно и мягко ластиться к ласкающей руке, шептать еле различимо единственную просьбу, будто поставленную на повтор, Илайя решил перехватить инициативу. Он улыбнулся, чуть приподняв уголки губ, отчего выражение лица получилось не радушным, а достаточно хитрым и как будто немного лисьим. Странная ассоциация, но именно она первым делом напрашивалась, стоило только подумать о том, как можно охарактеризовать улыбку Илайи в этот момент. Рука скользнула по груди, едва-едва прикасаясь, дразня только самыми кончиками пальцев. Илайя запрокинул голову и зажмурился, опускаясь сверху и начиная двигаться, медленно-премедленно, самостоятельно контролируя ситуацию. С губ сорвался томный выдох, не наигранно-показательный, а самый искренний из всех возможных, возбуждающий, проходящий по нервным окончаниям и отзывающийся огненными искрами под кожей. Ромуальд положил одну ладонь на талию, проводя по коже, перемещаясь на спину, поглаживая поясницу и очаровательные ямочки на ней. В отличие от Илайи, он не закрывал глаза, напротив, увлечённо наблюдал за процессом, ловя все оттенки эмоций, отражённых на лице. Каждое движение губ или подрагивающих ресниц. Он сожалел о невозможности заглянуть Илайе в глаза, чтобы увидеть потемневшую до черноты радужку; без этого картинка казалась неполной, а Ромуальду отчаянно хотелось запечатлеть в памяти каждый штрих, каждую деталь. В этом облике будто прочитывалось одно желание, а, может, просьба. Или приказ? Смотри на меня, наслаждайся, лови кайф от возможности наблюдать. Ромуальд наблюдал. В сознании отпечатывалось малейшее изменение, мимолётное движение. Он запустил ладонь в волосы, потянув их, заставив Илайю наклониться ниже, прижался к губам, проталкиваясь языком в его рот, услышал очередной стон. Пальцы в последний раз скользнули по спине, осторожно провели вдоль позвоночника, чтобы в дальнейшем переместиться на бедро, поглаживая. Илайя всё-таки соизволил открыть глаза, и этого взгляда было достаточно, чтобы испытать гамму чувств и эмоций, чтобы перехватить это настроение, заразившись им, как гриппом. Сильнее сжать пряди волос, намотанные на руку, а второй ладонью провести по члену, истекающему смазкой, обрисовать пальцами вступающие вены, коснуться мокрой головки, получив в награду ещё несколько стонов, тихих, неразборчивых, расплавленных и утонувших в соприкосновении губ, раз за разом. Вновь и вновь. Ромуальд не позволял Илайе отстраняться, продолжая терзать этот рот, вылизывая его, чуть прикусывая язык, а потом проводя по нему своим. Ладонь скользила по члену, и было видно, что эта постельная битва не продлится долго. Совсем немного, и... Илайя прихватил нижнюю губу Ромуальда зубами, провёл по ней языком и вновь прижался в поцелуе, чтобы не застонать слишком громко. Чтобы этот стон не стал символом его поражения в противостоянии, которое он сам же предложил, а потом оказался в числе аутсайдеров. Хотя, с какой стороны посмотреть. – Проиграл, – произнёс Ромуальд, отстраняясь и демонстрируя ладонь с белёсыми разводами на ней. – Наслаждаешься триумфом? – Наслаждаюсь. Но не триумфом. – А чем? – Мне нравится смотреть на тебя, когда ты кончаешь, – шепнул доверительно, вновь отмечая, как заалел кончик уха. – Обожаю, потому что более развратного зрелища представить не могу. Оно неповторимо. Оно восхитительно. Оно совершенно. И я не против того, чтобы посмотреть на него ещё раз где-нибудь... Ну, например в душе. – А секрет так и не откроешь? – Нет. Ты же проиграл. Жди до завтра, и всё узнаешь. – Коварно, – усмехнулся Илайя. – Это были твои условия, не мои. И, кстати, я всё ещё жду ответа. Впрочем, можно... – Что? – Первый раунд засчитать как поражение. И посмотреть, что будет во втором. Ты же пойдёшь со мной в душ? Да? Ромуальд провёл языком по шее, прихватывая тонкую кожу зубами. Ему отчаянно хотелось поставить на ней засос, но правила игры обязывали воздержаться от подобного проявления чувств. Хотя бы до завтрашнего вечера и определённых событий. Потом уже можно позволить себе, что угодно. – Пойду. Но спорить не буду. – Почему? Боишься поражения? – улыбка вышла ехидной. – Если они будут такими же, как сегодня, то я готов проигрывать постоянно. Просто... Не хочется отвлекаться на размышления и на попытки контролировать себя. К тому же, церемония не настолько важна, чтобы занимать мои мысли и отвлекать от... хм, борьбы, – Илайя улыбнулся и провёл пальцем по губам Ромуальда; выдохнул тише обычного. – Идём. Я тебе ещё раз проиграю.