Следы на ветру

— Так странно, — сказала Кара, всматриваясь куда-то вдаль, туда, где закатное солнце соприкасалось с тончайшей золотой кромкой чернеющего моря. — Никогда бы не подумала, что привыкну к этому месту. К докам, я имею ввиду. Теперь здесь даже пахнет иначе — не так мерзко, как раньше. Не понимаю, в чём дело. Она поплотнее укуталась в алый, расшитый вышивкой плащ и слегка прищурилась, настойчиво наблюдая за исчезающим небесным полудиском. Снующие туда-сюда портовые работяги, казалось, совершенно её не волновали. — Возможно, ты просто учишься смотреть иначе, — предположил Дэйн, пряча трубку в один из кармашков плаща. — Вот и всë. Кара непонимающе взглянула на него, и он ожидал, что сейчас она рассмеется, возможно, назовет его сумасшедшим — и будет права, но она только задумчиво нахмурилась, привычно скрутив в жгутик короткую рыжую прядь, и совершенно серьезно спросила: — Это как? Дэйн не был к этому готов: сказитель из него всегда был никудышный, и временами ему даже казалось, будто за всю свою жизнь, проведённую в Западной Гавани, он разговаривал не так много, как здесь. И все-таки, каждый раз, когда Кара Руо смотрела на него так, ему очень хотелось стараться — рядом с ней он всегда забывал, насколько всë в нëм неверно, а город Мастеровых словно вторил самозабвению, день ото дня вытачивая из него новую сущность. — Возьмём за пример Западную Гавань, — сказал он и немного помолчал, подбирая слова. — Жизнь в наших краях течёт иначе, куда медленней, чем здесь, и на первый взгляд может показаться, будто в топях время замерло давным-давно, но так только кажется. Стоит присмотреться, и ты начинаешь видеть, что все вокруг меняется: одни и те же вещи спустя мгновение становятся иными — в зависимости от настроения, возможно, или от чего-то ещё — я и сам не до конца понимаю, как это работает, но мир словно… Мир словно подчиняется сердцу. Принимает нужную форму. Позволяет видеть больше, когда ты позволяешь себе смотреть. — Позволяешь себе смотреть? Дэйн пожал плечами. — Всегда есть вещи, на которые очень хочется закрыть глаза. Некоторое время Кара молчала, задумчиво глядя на волны, неизбежно разбивающиеся о причал, а затем взглянула на Дэйна, хмыкнула тихонько и мигом обратилась несерьёзностью. — Интересные у вас там развлечения, Фарлонг, — сказала она, как вдруг прищурилась: — и какой же ты видишь меня? Самой красивой, подумал он, безотносительно времён и причин. Пеплом сердца. Стихией. Жизнью на кончике языка. Но сказал: — Ты — как живая бесконечность вариантов, и мне за тобой не поспеть. Никому за тобой не поспеть, но об этом ты и сама прекрасно знаешь. Он смутился, отвёл взгляд в сторону, а она — всё-таки рассмеялась. Чисто, беззлобно. И её смех — грудной и естественный, яркий, будто перезвон маленьких колокольчиков, отпечатался внутри его сердца и, отразившись от подреберья, понесся дальше, разнося внутри тепло — сладкое и болезненное, как и все, что было связано с ней. — Ладно, звучит! — в конце концов, ответила Кара, мимолетно коснувшись его руки холодными пальцами. — Звучит, Фарлонг, мне нравится. Считай, что твой ответ принят. Она коротко поежилась и прикрыла глаза, вскинув точеный подбородок навстречу прохладному зимнему ветру, и не было ничего важнее этого момента — Дэйн готов был поклясться. Не было ничего правильнее, и ему так много хотелось сказать… Конечно, он промолчал.