Дождливые города.

      Город утопает в тумане. Легком, словно пышное летящее безе, парящим и окутывающим прекрасным дымом воды. В нем плавают парижане и их собаки, машины и домики. Шпилем, словно держащим полог, высится Эйфелева башня - нелепая ошибка архитектора.       Одинокий столик в пустующем кафе под открытым небом тоже плавает в тумане. Плавает и парень, сидящий за ним, и девушка с грустным лицом, сидящая напротив парня. Они уже давно беседовали друг с другом. Голос девушки шел сбивчиво и немного дрожал. Голос парня же был тверд и отрывист. - Это неправильно, мы же долго были вместе. Не может все просто.. - Мне надоел Париж. И ты мне тоже надоела. - Тебе же все нравилось.. Позволь, я могу сделать что-нибудь, чтобы вернуть наши отношения? Ты нашел другую или другого, или тебе просто что-то не нравится? - Мне наскучило. Я все сказал. Прощай, Пироженка. - У меня есть имя. Раз уж бросаешь меня, то хоть имя.. - Куинн Фабрей. Я помню. Вали отсюда. У меня еще три часа до самолета. Могу провести их в нормальной обстановке? - Куда ты теперь? - Не знаю. Куда захочу. Все, уходи. Мне надоело. Девушка, уже не сдерживая слез, взяла со стола свой платок и маленькую сумочку, которую с недавних пор во всем мире стало модно называть красивым словом "клатч", и уже почти исчезла в тумане, как вдруг вернулась, видимо, забыв что-то. Звонкий шлепок оживил ленивую улицу. Парень схватился за покрасневшую щеку, бормоча себе под нос какую-то нецензурную брань. Девушке повезло, что она не знала языка, на котором в самых пышных выражениях изъяснялся парень, иначе она бы узнала много нового о себе и своем благородном происхождении. Когда он пришел в себя, девушка растаяла в тумане, как тает на языке легкий французский крем. Облегченно вздохнув, парень снова потер щеку и, допив кофе, положил под пустую чашку пару бумажек. Закутавшись в легкий шарф, растворился в Париже и он. Через несколько часов этот же парень сидел в самолете и смотрел в залитое туманом окошко на Париж, который покидал, скорее всего, навсегда. На миг могло показаться, что по лицу его прошмыгнула грусть. Но, если она и была, то пропала так же быстро, как появилась.