Жив! Цел! Орел!

Шун никогда не стремился в небо. Наоборот. У него же сестры и ответственность, тут впору становиться каким-нибудь мощным и сильным защитником. Как родители — собаками, например. Будучи сыном оборотней, Шун с детства знал, что и сам он — тоже. Но при этом вплоть до старшей школы он оставался единственным в семье, кто еще ни разу не менялся — даже сестры уже носились периодически по дому в зверином облике, а у него никак не получалось. Наверное, потому, что хищной птице нечего делать в городе — это Шун понял после первой смены тел. Где летать? Где охотиться? Летать хотелось постоянно — крылья, хотя он не должен был их чувствовать, когда сознание находилось в человеческом теле, постоянно чесались. Летал Шун еще не слишком ловко, в парке росло очень много деревьев, а подниматься высоко было немного опасно. Однажды он забыл, что у него крылья, а не руки, а вспомнил обратно только у самой земли, едва не превратившись в орлепешку. Поэтому Шун для своих тренировок старался выбраться подальше. На электричке доезжал до пригорода, находил тихий участок на поле или в лесу без случайных зрителей, а дальше менялся и тренировался. Надолго его не хватало — сто метров в одну сторону, сто обратно. Это напоминало плавание в бассейне, только в воздухе, и приходилось часто отдыхать. Но все-таки летать было здорово. Если не смотреть вниз. Шун быстро понял, что обычные птицы его сторонятся, и в безлюдных местах мог летать, закрывая глаза и не боясь в кого-нибудь врезаться. Так выходило лучше, хотя орлиные инстинкты возражали против такого и требовали смотреть, но человеческому сознанию было уютнее. И он все равно чувствовал, что находится вокруг него, даже не видя глядя — хотя это не спасло Шуна от столкновения. А ведь он только-только привык к крыльям и научился имя управлять, и был уверен, что ничего плохого с ним случится не может. Как выяснилось, когда пугаешься, управлять чем-либо очень сложно. Когда он влетел в парашютиста, это было страшно прежде всего своей незнакомостью и неопределенностью, и Шун отчетливо почувствовал, как его сознание теряется, растворяясь в птичьих инстинктах. Птица рванулась вверх — орел ведь не в курсе, что такое парашют, и не догадался, что лететь надо было чуть в сторону, чтобы миновать строп. Думать Шун смог только на земле — вернее, в чужих руках. Он еще не разбирал, что именно ему говорят, но голос успокаивал, и постепенно Шун вернул себе контроль над птичьим телом. Он был до безумия благодарен Хаяме за то, что тот оказался таким… Хаямой. Совсем не удивился, не обиделся, что ему помешали нормально прыгнуть, даже заботился и волновался так, будто сам был виноват в том, что они столкнулись. Только нормально сказать спасибо во время их приключений в лесу не получилось, Шун был уверен, что его просто не поймут, да и как-то смущало признаваться в том, что заблудился в собственных телах. Хаяма написал ему в тот же день, сообщений пять — и дал знать, что это он, и спросил, как Шун добрался до дома, и еще — многословно рассказал, как ему понравилось прыгать. И Шун тоже понравился, и было бы совсем неплохо прыгнуть вместе. Ближе к ночи Хаяма прислал ссылку на видео — как раз такой прыжок. Шун смотрел, как человек и птица летят вместе, на одном уровне, и в какой-то мере завидовал этому человеку. У того не было крыльев и проблем, с ними связанных — крылья Шуна ныли после падения и полета обратно домой, а он ничего не мог с ними сделать, чтобы облегчить боль — но все же человек летел, будто одолжив чужие. Шун бы свои тоже с удовольствием отдал. Может быть, даже тому же Хаяме. У них бы получился такой полет, как в видеоролике, не обязательно с первого раза, но хуже сегодняшнего точно бы не было. Шун ответил, что не против попробовать как-нибудь. Хаяма прислал тучу восклицательных знаков, которые не влезли на экран — а потом обещание, что вот он приедет и они прыгнут! Но лучше пусть приезжает Шун, и тогда они прыгнут над океаном. Хаяма на фоне океана представлялся легко. Почему-то в обнимку с доской для серфинга. И полуголый. Шун вспомнил, как буквально залип на чужой пресс, когда Хаяма натягивал футболку, и ощутил, как ему резко становится жарко. Попытался подумать о чем-нибудь еще, но память, словно издеваясь, подсовывала исключительно жарко-дурацкие и возбуждательные моменты — столкновение рук, или как Хаяма его поднял, прижимая к себе… Телефон снова засветился — новое сообщение — и Шун понял, что если его сейчас прочитает, то не удержится и получит уникальный новый опыт: он никогда не дрочил на знакомых парней. Только на актеров в порно-роликах. А в реальной жизни ему еще не попадался никто, кто бы понравился настолько сильно. Хотя не то чтобы Шун искал. Определившись с тем, что девушки ему не нравятся, еще несколько лет назад, он просто принял это к сведению. Шун отложил телефон, решив ответить после, и пошел на пробежку. Хаяма ему больше не писал после того сообщения с пожеланием спокойной ночи, которое Шун прочитал только утром и устыдился. И не ответил сразу, да еще и напридумывал себе всякого смущающего. Первым Шун в итоге писать не стал — хотя собирался. Все откладывал — тренировки перед Межшкольными, и летать он все еще как следует не научился, и времени совсем не было. Образ Хаямы в памяти сгладился и немного расплылся. Иногда Шун во время полета, отрабатывая пикирование к земле, думал, что было бы неплохо сделать это вдвоем, и Хаяма ведь что-то такое предлагал… Наверное, если бы у Шуна был с собой телефон, он бы все-таки написал — после полетов в голове было гулко и свободно, и так и хотелось поделиться с кем-нибудь этим состоянием. Но вечером он возвращался домой и думал: да чем там делиться. У Хаямы с его парашютными прыжками наверняка все эти ощущения куда как сильнее, интереснее и круче. И все равно они скоро увидятся, если Сейрин пройдет достаточно далеко в турнире. А потом Хаяма написал. И приехал. И попросил его встретить — и Шун не смог отказаться. Когда Хаяма шагнул на перрон, Шуну показалось, что они виделись буквально вчера, а не несколько месяцев назад. — А у тебя еще остался пух? — первым делом спросил Хаяма, ввергнув в глубокий ступор — Шун на несколько секунд замешкался, не зная, что ответить, а ведь Хаяма даже не договорил. — Перья я на ощупь помню, а пух — нет, а он был такой!.. Хаяма широко зевнул, прервавшись, и Шун успел перевести дыхание и немного успокоиться после этого странного приветствия. — Я не смотрюсь в зеркало, когда в другом теле, — он ответил чистую правду и даже не удивился, когда Хаяма тут же потребовал показать. Будто считал, что они сто лет уже знакомы… но стоило подумать об этом, как Шун понял, что он и сам ощущает себя похоже. Будто если и не учился вместе с Хаямой, то хотя бы дружил минимум с детского сада. Прыжок они уже обсуждали, потратив на это целый вечер и часть ночи, потому что оторваться от переписки было невозможно. А потом, ближе к двум после полуночи Хаяма сообщил, что спать ему осталось три часа, и больше не отвечал. Они решили, что полностью копировать увиденное в ролике не будут, просто Шун подлетит к Хаяме во время его прыжка, а дальше действовать будут по обстоятельствам. Кажется, после они перешли на обсуждение любимых игр и фильмов, а потом Шун придумывал каламбуры к названиям любимых фильмов Хаямы, и прыжок отошел на второй план. Это должно было волновать, но наоборот обнадеживало и внушало уверенность в том, что у них все получится, просто не может не получиться. Шун держался под натужно гудящим самолетом — Хаяма сказал, что прыгнет первым, он всегда так делает — и думал, что с крыльями ему все же повезло. От железной бочки веяло какой-то ненадежностью, и хотелось, чтобы Хаяма уже поскорее из нее выбрался. Шун едва дождался знакомой фигуры, замер на месте, едва не забыв махать крыльями, когда все-таки увидел. Падение было красивым. Совсем коротким, но Шун ощутил, как у него засосало под ложечкой от одного наблюдения. Наверное, это было здорово — ощутить сопротивление воздуха, который стремится тебя вытолкнуть, и ты испытываешь это по своей воле, а не потому, что крылья вдруг передумали летать. Шун отогнал от себя эти мысли — он больше не делал досадных ошибок, его крылья отлично слушались после упорных тренировок — и догнал разворачивающегося в воздухе Хаяму. На несколько мгновений завис рядом — Хаяма смотрел восторженно и что-то орал, но Шун не мог разобрать слов из-за шума ветра и гудения парашютных строп, а потом осторожно вцепился когтями в комбинезон на груди Хаямы, стараясь не поцарапать. Шун немедленно ощутил, как стало странно. Теперь он находился в воздухе благодаря чужой поддержке. Крылья никак не складывались нормально, Шун пару раз ими махнул, задевая руки Хаямы, и уцепился более надежно. Хаяма наклонился к его голове и снова заорал, и на этот раз Шун разобрал его слова: — Я вижу наше ломаное дерево! Давай еще раз туда?! Шун собирался согласно кивнуть, но птичья шея оказалась для такого не предназначена, и он просто попытался поделиться с Хаямой своими эмоциями с помощью мыслеобразов. Тот вдруг вздрогнул всем телом, заорав что-то нечленораздельное, наверное, просто какой-то боевой клич, у Хаямы же обязательно должен быть боевой клич. Приземляться, когда все идет нормально, оказалось куда приятнее. Шун осторожно отцепил когти, отлетел немного и сменил птичье тело на человеческое — и охнул, когда Хаяма тут же схватил его, обнимая и, кажется, снова отрывая от земли. — В следующий раз прыгнем полностью вместе! Как там, в ролике! — проорал он прямо в ухо, а Шун чувствовал, как скулу царапает чужая щетина — наверное, Хаяма с утра не успел побриться — и обреченно понимал, что влип. — Так понравилось? — спросил он, когда Хаяма поставил его на место и завозился с парашютом. — Охрененно! — выдал Хаяма, тут же бросая парашют, и Шун понял, что его сейчас снова обнимут, и, наверное, не стоило этого допускать… Хотя он не представлял, возможно ли вообще избежать объятий. Хаяма выглядел очень целеустремленным — пожалуй, даже тараноустремленным. — И потом ты что-то такое сделал, — затараторил Хаяма, стоя непозволительно близко и хватая за руки, — что-то такое! И я это почувствовал — как будто это у меня есть крылья, и это я держусь за человека, и это так… Он запнулся, часто заморгал, явно не находя слов, а потом сжал объятия еще крепче. — Не знаю, что это было, но ты, пожалуйста, сделай еще раз! Шун попытался вспомнить, что он такого необычного сделал, что Хаяму так пробрало… когда согласие на посадку на этой поляне передавал, что ли? Но Хаяма не должен был воспринять много эмоций — он же не оборотень — а только те, которыми Шун поделился. Если только... — Хаяма, — позвал Шун — тот успел его отпустить и вернулся к своему парашюту. — У тебя кто-то из родителей оборотень, да? — Ну да, мама, — легко признался Хаяма. — И мне не повезло, я-то просто человек получился. А у тебя? Оба? — У нас вся семья, — Шун невольно улыбнулся. Полукровность Хаямы объясняла, почему ему передались еще и ощущения от полета… и оставалось надеяться, что ничего больше. — Но только я птица, остальные собаки. Ты же знаешь, что вид оборотня не зависит от вида родителей? — уточнил он, заметив недоуменный взгляд Хаямы. Тот тут же закивал в ответ. Он уже собрал парашют и даже успел стащить с себя летный комбинезон, оставшись в футболке и спортивных штанах. Шун застыл, наблюдая, как Хаяма поправляет задравшуюся футболку, и с трудом смог вспомнить, что они собирались устроить небольшой пикник на двоих. Пикник больше не казался ему хорошей идеей. Хаяма расстелил комбинезон по земле и теперь выжидающе смотрел — к счастью, не на Шуна, а на его сумку, куда они сложили немного еды. Шун впервые оставлял что-то материальное — кроме одежды — вместе с человеческим телом. Еда вроде бы не пострадала от этого. Пока он разглядывал бутерброды, Хаяма нагло запустил обе руки в сумку и вытащил один из них. — Кстати, у тебя совсем немного осталось, ну, пуха, — пробормотал Хаяма с набитым ртом — видимо, его только сейчас осенило. — Но меньше, чем в прошлый раз. — Наверное, расту, — предположил Шун. Ему есть особо не хотелось, поэтому он забрал себе бутылку с водой, чтобы чем-то занять руки, и наблюдал за Хаямой. — Хочешь потрогать? Хаяма воодушевленно закивал и требовательно протянул ладонь, так что пришлось меняться. Чужие пальцы коснулись перьев на голове, совсем невесомо. Хаяма придвинулся ближе, провел ладонью по шее, и это было даже приятно. — Никогда не задумывался, что птица может быть пушистой, — выдал он, водя пальцем там, где шея переходила в тело. Видимо, пух оставался теперь только здесь. — Перья не такие щекотные. Он провел пальцами «против шерсти», и Шун инстинктивно вздрогнул, встопорщив перья. Хаяма замер, и Шун вдруг теплой волной ощутил чужой восторг. Обожание. Желание дотронуться. От последнего он попытался отпрянуть и не успел, Хаяма просто вытянул обе руки, схватил и прижал его к себе, лишив опоры. Это было странно и в первый момент пугающе, будто Шун опять забыл, как летать, и падает камнем вниз. Он попытался расправить крылья, вырваться, улететь — но Хаяма в этот момент как будто догадался и подставил руку. Стало ясно, почему он мешкал: запястье было замотано рукавом комбинезона. Шун впился когтями в ткань и замер. Чужое лицо было совсем близко, и смотрел Хаяма внимательно-внимательно. Наверное, это был взгляд прирожденного естествоиспытателя. — Просто не верится, — прошептал Хаяма, убрал руку, которая лежала между крыльев Шуна, и позволил отстраниться. Шун не был уверен, что правильно понял, во что Хаяма пытался поверить, но ему и самому было очень странно. И чего-то не хватало. Он снова сменил тело, слетев с руки Хаямы на траву, посмотрел на часы и вздохнул. — Тебе, наверное, нужно возвращаться. Хаяма перехватил его запястье и тоже посмотрел на часы. И, прежде чем отпустить, погладил кожу под ремешком часов — легко, кончиком пальца, но по всему телу Шуна прошлась жаркая волна дрожи. Кажется, она ударила прямо в мозг. — Поехали на этот раз со мной? — попросил Хаяма, собирая вещи, и выпрямился рядом — собранный, подтянутый, напоминающий тетиву лука. — Ты можешь переночевать у меня, просто залетишь в окно и все. А завтра днем поедешь домой. Шун открыл рот, чтобы отказаться, но вместо этого кивнул. Хаяму стоило признать орудием массового… вернее, единичного мозгопоражения.

***

До Киото они добирались синкансеном. Повезло схватить билеты без определенного места, и туда, и обратный для Шуна — он не был уверен, что выдержит перебежки с электрички на электричку, о которых рассказывал Хаяма, явно гордящийся своей беготней. Он и в поезде носился, как большой встревоженный рыжий шмель, и Шун едва смог поймать его за руку во время очередного пробега мимо — кажется, на этот раз Хаяма беспокоился о том, что им может не хватить пледа — и все-таки усадить на место. Поезд тронулся, Хаяма начал что-то говорить о прыжке, мешая в кучу и ощущение свободы, и океан, и воздух, а потом вдруг замолк на полуслове, как выключился, уронив голову на плечо Шуна. И уснул. Ровное теплое дыхание щекотало плечо и грудь, пока Шун пытался понять, что ему делать. Может, разбудить? Потом он вспомнил, сколько часов Хаяма сегодня спал… а потом еще весь день вел себя так, будто где-то внутри был спрятан маленький атомный реактор. Шуну почти ничего не было видно, даже когда он скашивал взгляд, только вихрастая макушка. Руки чесались — почти так же сильно, как раньше чесались крылья, просясь на свободу — и он все-таки не выдержал, осторожно взял Хаяму за ладонь и переплел пальцы. Впервые за день выдалась минутка подумать немного, особенно над своим импульсивным решением. И чем больше Шун думал, тем отчетливей понимал, что все просто не могло быть иначе. Он — пора бы уже признаться в этом — влюбился. И сейчас объект его влюбленности спал у него на плече, изредка вздыхая, будто во сне ему приходилось заниматься чем-то тяжелым и грустным. Шун сжимал его руку и с трудом удерживался от того, чтобы разбудить и предложить встречаться. В худшем случае Хаяма его ударит и придется возвращаться обратно, так и не полетав над океаном. Тогда, наверное, стоит подождать с признанием немного, например, до завтрашнего вечера, и потратить сутки с пользой. Запасти себе Хаяму — его руки, его взгляды, его шумное присутствие — впрок. Шун прикусил губу, хихикнув — воображение нарисовало, как он берет все эти составляющие, тщательно раскладывает по мешочкам и прячет в гнезде. Хаяма завозился на плече за десять минут до прибытия. Поднял голову, покрутил ею, разминая шею, и наткнулся взглядом на Шуна. Тут же просиял улыбкой, и Шун запоздало понял, что так и не отпустил его руку… К счастью, Хаяма не обратил на это внимания. Он и сам сжал ладонь Шуна, когда они оказались в толпе на вокзале Киото, потянул в сторону, уверенно прокладывая себе дорогу, а потом они вдруг оказались в небольшом переулке, где людей не было совсем. Просто промежуток между домами, полутемный, не верится, что такой может быть в двух шагах от вокзала. Хаяма остановился, потом обернулся. Они все еще держались за руки, и это не казалось чем-то неправильным. — Это самый короткий путь, — пояснил Хаяма, какой-то несвойственно собранный. — Я плохо выражаю мысли, когда пишу. Шун недоуменно посмотрел на него, пытаясь понять, к чему было сказано последнее. — Поэтому не стал много тебе писать, — добавил Хаяма. — Сестренка говорит, я всех собеседников пугаю, потому что выдаю «беспрерывный бессвязный поток сознания». — Мне нравились твои письма, — Шун сглотнул, не в состоянии отвести взгляд от сосредоточенного лица Хаямы. — Я не мог сказать в них… — Хаяма снова замолк, пнул подвернувшийся под ноги камушек, потер шею, неожиданно напряженную. А потом шагнул вперед и положил свободную ладонь ему на плечо. Шун ощутил легкий укол чужих эмоций, как будто зеркально дублирующий его собственные: смущение, радость встречи и знакомства, удивление, как все просто, а еще — робкая, спрятавшаяся глубоко внутри, привязанность. Нет. Влюбленность. Ладонь Хаямы скользнула вниз, к сердцу, и Шун не выдержал — потянул его к себе, взяв за плечи, и осторожно поцеловал, радуясь, что Хаяма чувствует его эмоции и не нужно ничего говорить словами. Они как-то глупо застыли, столкнувшись зубами, и теперь едва соприкасались губами, больше не шевелясь. Чужое дыхание оседало на коже вместе с чужой неловкостью — он же, наверное, тоже никогда… или нет? А потом Хаяма придвинулся ближе, задел языком нижнюю губу, и через секунду все получилось. Шун обнял его за шею, удерживая равновесие, и зажмурился — потому что Хаяма все еще выглядел жутко сосредоточенным, и это отвлекало, так и хотелось дотронуться. Шун все-таки не удержался после поцелуя, положил ладонь ему на щеку — а потом щелкнул по носу. — О чем ты… думаешь с таким мученическим видом? — он чувствовал, как у самого горят щеки, и вообще руки — и все тело в целом — немного не слушались. — О тебе, — тут же выдал Хаяма и улыбнулся — широко, показывая сразу оба клыка. Хотелось сделать что-нибудь глупое — например, заорать признание в любви на центральной площади, или во время прыжка, или намалевать огромными иероглифами на асфальте — это желание пузырилось внутри, готовое в любую секунду прорваться на волю. Шун набрал воздуха в легкие, ухватил Хаяму за плечи и снова поцеловал. — Да? — уточнил он, и это было все — и «давай встречаться», и «мы еще прыгнем вместе столько раз, что нам надоест», и «хочешь, я буду делить с тобой все эмоции от полета, и все свои полеты — тоже», и еще много-много всего, что Шун просто не мог выразить словами. Их не хватало, будто его словарный запас сжался и сейчас крутился вокруг Хаямы. Как маленький коллапс… котаррапс? — Да! — подтвердил Хаяма, и от его обещаний по позвоночнику прошла дрожь предвкушения. А еще он все еще был очень близко… — Знаешь, — заметил Шун, когда они перестали целоваться. Кажется, за все время в этом переулке они прошли всего метров десять, — это было не просто птицекрушение. А судьбоносное птицекрушение. — Судьбоптицекрушение! — добавил Хаяма. И потащил дальше, на ходу объясняя, как найти его окно его комнаты в общежитии среди других. Шун начинал подозревать, что полетать над океаном им удастся в лучшем случае завтра… но это, похоже, была совсем не плохая новость. Все еще впереди.