Недоотшельник

Ветер свистел Саске в уши, которые уже начинали немного болеть, заставляя его наклонять голову вперёд и идти с закрытыми глазами, чтобы не лезли пряди волос. Пролетающие мимо травинки, листики и даже какие-то обломки веточек, казалось, так и норовили попасть в него — очередное живое существо, забрёдшее в эту глушь. А как известно, любое живое существо по чьей-то неведомой воле, а может, по вездесущему закону подлости, тут же становится мишенью для всех несомых вблизи ветром объектов. Высокая трава тяжело клонилась книзу, как тростник, готовый в любой момент распрямиться, и хоть особых проблем не создавала, но всё же притормаживала шаг. Ветер всегда доставлял много хлопот, в любом месте, земле или воде. И всё же хорошо, что в Кусе нет ни песка, ни даже пыли, которой не даёт подняться трава, а промозглость по сравнению с любым из этих двух явлений не так уж и страшна, как и застрявшие в волосах веточки. Было бы куда проще идти через лес, где за деревьями можно скрыться от ветра. Только в Кусе нет настоящих больших лесов с огромными дубами, стволы которых и двое человек не всегда могут обхватить. Леса, которые здесь есть — не леса, а рощицы с довольно хиленькой растительностью, не на каждую ветку которой решишься приземлиться. Да и те рощицы вместе с удобными протоптанными тропинками и низенькими, но уютными жилыми домами уже остались далеко позади, на горизонте, а здесь — открытое пространство, где, наверное, на милю не наберётся даже один квадратный человек. И не спрячешься-то нигде. И какого чёрта ей понадобилось здесь?.. Огромные открытые пространства дезориентировали не хуже алкоголя. Как-то Саске слышал теорию о том, что человек не может долгое время ходить прямо по одной линии; он обязательно свернёт либо вправо, либо влево, и будет делать огромные круги, пока окончательно не заблудится. Сейчас бы он не стал относиться к этому с иронией, поскольку не совсем был уверен, что шёл именно прямо, а не по кругам — и проверить это было невозможно. Даже про время ничего нельзя точно сказать. Он понятия не имел, несколько часов или несколько минут прошло с тех пор, как он ступил ногой на это злосчастное поле... Так что Саске облегчённо выдохнул, наконец увидев вдалеке очертания небольшого здания, собрал последние силы и направился к нему. Колокольчик с красной подвеской гулко звенел, мотаясь из стороны в сторону, однако привязан был крепко. Вблизи дом на "здание" ну никак не походил. Даже наоборот, казался слишком хлипким, чтобы устоять под таким напором, но, видимо, построен был на совесть. Дверь оказалась не заперта, и Саске не преминул воспользоваться этим, чтобы зайти внутрь. Не очень вежливо с его стороны, но это можно оправдать погодными условиями. Внутри оказалось очень тихо. Слишком тихо. Словно одновременно с тем, как он закрыл дверь, кто-то резко выключил звук. Но не успел Саске ещё поудивляться здешней звукоизоляции, как со стороны лестницы тут же послышался топот ног, а после по ней, семеня по каждой ступеньке, сбежала светленькая девчушка с небрежно заколотыми волосами — нет, нет, девушка, но такого роста и телосложения, что больше походила на ребёнка. Остановившись на последней ступеньке, она воззарилась на Саске широко раскрытыми глазами и слегка растерянно произнесла: — Ой, а вы к нам? — Наверное, — так же слегка растерянно ответил ей Саске. — А как же вы сюда добрались?.. Пешком, что ли? — И, получив утвердительный кивок, раскрыла глаза ещё шире. — И не заблудились? — Я старался идти всё время против ветра... — пробормотал Саске, но она его уже не слушала, только тряхнула головой: — Да что ж это я! Просто мы не ожидали, что сегодня кто-то... вы, должно быть, ужасно устали с дороги. — Отвесив быстрый поклон, девчонка подбежала ближе и заулыбалась, чуть свесив голову набок. — Добро пожаловать, рады вас видеть! Давайте помогу вам с сумкой... — Не стоит, — остановил её Саске, когда та протянула руку. — На самом деле я ищу одного человека. Её зовут... Карин. Карин Узумаки. Мне сказали, она может быть здесь, а так как я нашёл здесь только этот дом, то подумал, возможно, найду тут и её... — О, вы к ней... в таком случае, вам не очень повезло, — пробормотала его собеседница и отстранилась. Саске непонимающе нахмурился. — Она... как бы... немножко уехала... — "Немножко" уехала? — Карин-сенсей отправилась в страну Водопада на практику, — отрапортовала та и виновато улыбнулась. — Буквально вчера. И, предвидя ваш вопрос, добавлю, что её не будет с месяц. Наверное, вы так хотели её встретить. Мне очень жаль... Саске доститал про себя до десяти и тихо вздохнул. Жизнь продолжала порой подкидывать ему неожиданные и не очень приятные сюрпризы, на которые он никак не мог повлиять. Например, гроза именно в тот редкий день, когда он собирался пойти с дочерью на прогулку. Последние кунаи в магазине купил предыдущий посетитель. Запас бинтов кончился, когда он получил рану. И сегодняшняя ситуация тоже входила в сей список. Пора бы научиться воспринимать такие события как должное, — и кому, как не Саске, знать, что сделанное не воротишь — но в каждом из них какая-то толика обиды и чувства несправедливости всё равно оставалась и скребла на душе. Саске обречённо взглянул в окно на, должно быть, вовсю завывающий ветер. И что теперь делать? — Вы же не собираетесь уходить обратно? На улице такой шторм. Я бы на вашем месте ни за что не пошла. Вообще-то здесь редко бывает такая погода, почти совсем не бывает, но сегодня так уж получилось... Лучше переждите здесь, пока всё это закончится. А ещё знаете, ведь здесь очень хорошо кормят, а вы, наверно, голодны. Я могу сказать, чтобы вам сделали скидку! После некоторых раздумий Саске согласился. Кормили действительно неплохо и, между прочим, недорого, хотя на последний критерий Саске внимания почти никогда не обращал — скрягой он никогда не был. Но ветер и не думал уменьшаться, если даже не усиливался, и отрезал все пути к отступлению, к тому же на небе понемногу собирались тёмные облака. Оставалось либо дожидаться нормальной погоды здесь неопределённое время, — и вовсе не было фактом, что она наступит в этот день или хотя бы завтра... либо рискнуть и постараться добежать под попутный ветерок — если в силу не вступил упомянутый закон и он ещё попутный — к деревне, потому что находиться в этом доме Саске совсем не улыбалось. Слишком пустынно вокруг, даже с рекой с обратной стороны дома, слишком... неуютно. Рядом с людьми всё же спокойнее. Уже знакомая ему светловолосая девчонка (почему-то никак по-другому называть её не хотелось) пресекла его попытку отнести грязные тарелки к мойке. — Я сама, пожалуйста, — сказала она, забирая у него посуду и чуть кланяясь снова, едва не прошедшись по дну тарелок свободными прядями. — Удачно вам добраться до деревни! — И вдруг, вернувшись в исходное положение, застыла, смотря куда-то сквозь него так, как обычно смотрят люди на что-то, что, по их мнению, никак не должно было происходить при нормальном течении событий. При предсказуемом ими течении событий. — Карин-сенсей!.. Саске дёрнулся и хотел было обернуться, но не успел: что-то довольно сильно натолкнулось на него и ударило острым твёрдым краем в бок. Девчонка пискнула и, к её великому счастью, отскочила в сторону; Саске же потерял равновесие и упал вниз, сопровождаемый какой-то выливающейся прямо на него жирной и горячей жидкостью, а после чуть не оказался оглушён надетым на его голову неким предметом. При попытке его снятия — при ближайшем рассмотрении это оказалась всего лишь кастрюля — на нос и голову Саске шлёпнулось ещё несколько лапшинок в добавок к тем, что уже красовались на его одежде. — Ай, как неловко получилось, — произнесла Карин, очки которой съехали набок, а воистину ведьминские волосы выглядели ещё растрёпаннее, чем когда-либо. — Какая жалость, Саске. Ну ничего, не расстраивайся, мы возместим тебе все виды ущербов. Микоччи, солнышко, не могла бы ты приготовить бесплатный номер и чистую одежду для нашего нового гостя? Боюсь, ему придётся ненадолго здесь задержаться. Ненадолго — это мягко сказано. Карин больше не носила свои старые красные очки, их заменили чёрные, более изящные, более острые, резкой прямоугольной формы. Даже её взгляд в них становился строже, какую бы эмоцию она не испытывала. Смех — сдержаннее, недовольство — ещё более многообещающим, а уж сарказм не видал себе равных. Волосы больше не выглядели кроваво-красными, как будто потеряв оттенок и потускнев, — может, на солнце? — и не висели лохмотьями, а были аккуратно расчёсаны и забраны в высокий хвост простой тёмной резинкой. И это при том, что Карин вообще раньше не особо волновалась о внешнем виде своей шевелюры. Сверху — белый медицинский халат, к которому она относилась с некоторой небрежностью, чаще просто накидывая поверх повседневной одежды или хотя бы оставляя распахнутым. Для полноты образа не хватало лишь всех этих штучек вроде торчащих из кармана таблеток или стетоскопа на шее. Тем не менее, она была легко узнаваема: почти у каждого человека есть какая-то отличительная черта, которая из года в год остаётся с ним в большинстве изменений характера или личности; и особый гордый вид, прямая осанка и уверенная походка, наверное, были такой же вечной частью Карин, как и очки. Саске не стал говорить ей, что выливание на него супа было совершенно излишним делом. Он бы с удовольствием остался по собственной воле, но Карин, видимо, решила немного по-другому. Прежде её попытки завоевать внимание были не такими... мощными, и Саске даже думать боялся, что могло бы последовать дальше. Иногда при виде неопытного шиноби, который вот-вот ступит в область ловушки, так и хочется крикнуть: "Не ходи туда!"; наверное, он выглядел этим самым шиноби, который суется в воду, не зная броду. Может быть, похожий совет действительно был дан ему не из-за желания подколоть, а от чистого сердца? Однако Саске напрасно волновался: больше таких же напористых попыткок не последовало. Впрочем, попыток не последовало вообще никаких. Было бы вполне логично предположить, что, раз уж она так хотела его пребывания здесь, она могла бы завести беседу, поздороваться, в конце концов, просто кивнуть в знак того, что он был замечен ещё раз. Однако всё, что сделала Карин — это подбежала к стайке персонала и стала с активной жестикуляцией что-то рассказывать про свою неудавшуюся поездку. Со стороны столовой что-то пробурчали про то, какая это неслыханная глупость — содержать постояльца на собственном бюджете, и Саске уж понадеялся, что сейчас-то о нём наконец вспомнят, но как бы не так. Стайка разошлась по сторонам, Карин пробежала мимо его двери на рабочее место... и — больше ничего. Всё пошло своим обычным чередом, словно ничего не случилось: никто внезапно не приезжал, никто ничего не выливал, а Саске был невидимкой. Он пытался подловить Карин, когда она проходила мимо, но всё, что слышал в ответ, имело содержание вроде "я занята" — и она в том же быстром темпе шла дальше, ни на йоту не выбиваясь из будничного ритма и в который раз оставляя Саске с носом. Карин бросалась из крайности в крайность и вышла далеко за пределы действительной занятости; наигранность в абсолютном нуле внимания, которое она весь день оказывала Саске, разглядел бы даже ребёнок. Это напрягало не меньше, если даже не больше, чем избыток этого самого внимания. Саске списал всё на эффект неожиданности: возможно, ей просто нужно больше времени, чтобы привыкнуть к его персоне. А пока... — Мне нужна бумага для письма. — Извините, но мы не отправляем писем, — удивлённо отвечает Микоччи, подняв обе брови вверх. — Что значит "не отправляете"? У вас нет птиц или бумаги? — У нас есть и то, и другое. Просто мы не нуждаемся в этом. — Не нуждаетесь? Разве люди, отдыхающие у вас, не хотят, например, связаться со своими родными? Или вы отправляете сообщения каким-то другим способом? — Вы не понимаете. — Микоччи качает головой. — Люди, отдыхающие у нас, уехали от писем. Уехали от своих родных. Здесь они могут отдохнуть в тишине и спокойствии, где ничто не будет напоминать о проблемах, которые сопровождали их снаружи. Мы — отдельно от снаружи и ничем с ним не связаны. У нас словно свой небольшой мирок. Мы — отрезаны от внешнего мира. — А теперь объясни мне, что всё это значит, — припирает Саске Карин к стенке и в физическом, и в психическом смысле. — То и значит, — Карин ловко выворачивается из-под его рук, выбегает на середину комнаты и артистично взмахивает руками. — Ваш начальник бы уделал всех тиранов истории, дети заняли бы несомненное первое место в конкурсе эгоистов, а тёща измотала бы нервы даже мертвецу? В таком случае наше место — прекрасный для вас выбор! Тихие луга, спокойная река и великолепные пейзажи будут сопровождать вас всё ваше время пребывания здесь! Мы гарантируем лучшую защиту от внешних раздражителей, а также от мух и комаров. Забудьте ваши проблемы и отвлекитесь от реального мира в этом прекрасном доме, где не существует прошлого! — Идиотизм, — вырывается у Саске. — Инновация, — парирует Карин, теперь уже его припирая к стене указательным пальцем. Саске, услышав подобное заявление, издаёт нервный смешок. — Люди не принимают что-то совершенно новое, противоречащее их сегодняшним убеждениям. А потом это новое оказывается гениальным изобретением или верной теорией. — Карин прочищает горло. — Хотя в чём-то я с тобой согласна. — Допустим. Но тебе-то что понадобилось здесь? — Им был нужен врач. Почему бы и да, — нарочито беспечно пожимает плечами. — Для человека без образования ирьёнина на безрыбье и рак будет рыбой. — Да неужели. Я слышал, какое-то время ты была посетительницей, а потом предложила свою кандидатуру в качестве врача. Почему бы и да, подумали те, кому ты предлагала. На безрыбье ведь и рак рыба. Карин так и застыла в своей беспечной позе — а после медленно-медленно повернулась к Саске, встретившись с его ничего не выражающим взглядом, словно сейчас была сказана самая обыденная вещь в мире. А после отвернулась и так же медленно, может, надеясь, что каким-то образом время тоже сможет идти медленнее, направилась к выходу. — Один момент... Нужно научить кое-кого держать язык за зубами. К вечеру ветер наконец утих, и на улице наступила полная тишина, если не считать стрекотание сверчков. Тёмное облако отправилось восвояси, осталась только колючая ночная прохлада, та самая, от которой по коже, даже прикрытой тёплой одеждой, бегут мурашки, а по спине проходит дрожь. Полная луна проявлялась всё ярче, звёзд становилось всё больше, и они уже усыпали почти всё небо. В Конохе и других селениях звёздами особо не полюбуешься: время на романтику отделяется в последнюю очередь, да и из-за высоких зданий и растений обычно бывают видны только клочки этого неба. На крыльце тёплым жёлтым светом горел фонарь, такие же висели на стенах снаружи; хотя не особо они и были нужны. Снаружи было достаточно светло, чтобы разглядеть очертания каждой травинки в распростёршемся вокруг огромном лугу, где, казалось, не было ни одной души, кроме сверчков, Саске и ещё одной, сидящей рядом с ним. Даже слишком рядом. — Ты серьёзно пошёл сюда из-за меня? — Да, — коротко отвечает Саске, раздумывая, как бы отсесть подальше и при этом её не обидеть. Всё же он определённо изменился — раньше бы взял и отсел, а теперь ещё и беспокоится, как бы там кто не обиделся. Повисла пауза: похоже, "да" было недостаточно. — Всё-таки мы были командой. Я случайно увидел Суйгецу, и от него узнал, что ты можешь быть здесь... — Карин наклонилась вниз и с такой силой презрительно фыркнула, что чуть не потеряла свои очки; Саске порадовался, что у неё нет привычки распивать чаи под луной. Точно бы поперхнулась. В который раз он уже убеждается, что эти двое стоят друг друга. — Кажется, в последнее время вы не испытывали недостатка в общении. — В первый и последний раз что-то им сказанное послужило мне на пользу. Передай как-нибудь спасибо. — Карин поправила очки указательным пальцем, чем убедила Саске в ещё одной вещи: яблочко от яблоньки недалеко падает. Некоторые вещи не искоренишь. — И всё-таки здесь странно. — Поначалу, — мгновенно она подхватывает внезапный переход мысли. — Вообще-то это место задумывалось для людей, которые просто устали от реальной жизни. Сюда не поступает никаких новостей, как и отсюда, кроме действительно важных. Еду выращиваем сами. Да и расположение уже играет на то, чтобы люди чувствовали себя отделёнными. Ну ты только посмотри на этот травяной однотипненький пейзажик. — У вас определённо получилось, — очень убедительно произносит Саске. — Всё же вы не очень популярны. Я уже успел увидеть много в самом деле странных вещей, но о подобном слышу первый раз. — Популярность и не требуется. Да, может, здесь нет горячих источников, на которые люди съезжаются со всех концов света, но кому мы нужны, тот нас находит. Я понятия не имею, кто это придумал и зачем, но он сделал желаемое. Идеальное место, чтобы убежать от проблем. — Убегать от проблем — слабость. Убежать может каждый, а решают их единицы. — Я же не говорю, что убегать насовсем. Чаще они просто позлятся, выпустят из себя пар, переведут дух, а потом бегут домой вприпрыжку, без отрыжки и с улыбкой на лице. И не говори, пожалуйста, за все проблемы. Бывают просто нерешаемые, такие, которые можно только принять... например, когда умер кто-то из близких. В этом случае они остаются здесь на несколько месяцев. Ходят с пустыми лицами, а потом постепенно начинают оживать... — И всё равно я не понимаю, почему именно здесь. Неужели для молодого специалиста с твоими талантами не нашлось больше места для работы? — Нашлось. В Конохе — на западе, если не знаешь, где дикие неосвоенные земли, держат Джуго. Мне предлагали пойти туда работать сенсором, мол, плюсы к вашей карме добавляет ещё и то, что вы знакомы. Отказалась... да подожди ты, сейчас скажу, почему. Я не хочу больше мотаться по селениям с одного конца мира на другой. Я хочу осесть где-нибудь в одном месте, найти дом, куда могла бы приходить после тяжёлого трудового дня, постоянную работу, где и буду отрабатывать эти тяжёлые трудовые дни и получать зарплату, круг общения, куда буду жаловаться на тяжёлые трудовые дни, зарплату, мужа, свекровь и детей... — Об этом ты и мечтала всю жизнь? — Да перестань ты язвить. Я описывала, как живёт нормальный человек. Не слишком оптимистично, зато нормальные люди твёрдо стоят обоими ногами на земле, и хоть и жалуются на всё это, но по-своему любят, наверное. Из сказанного пока что у меня есть только постоянная работа, зарплата и круг общения. Да, может, здесь и правда странновато, но это только на первый взгляд. Потом становится очень даже миленько... конечно, когда такого ветра нет. Привыкаешь, и уже начинает казаться, что то, что за полем — на самом деле ненастоящее, а то, что здесь — реальнее некуда... Знаешь, — Карин поёжилась, — пойдём лучше отсюда. Внутри куда теплее. Один из минусов Кусы — большие перепады температур... поэтому и комаров, кстати, нет. Саске охотно соглашается и поднимается с места, тоже уже успев хорошенько продрогнуть. — Ты здесь на... — Карин отпирает дверь своей комнаты, явно ожидая продолжения. Саске пожал плечами. — Не уверен. На сколько понадобится... в пределах разумного. — А после заметил характерный для отражающих поверхностей отблеск где-то в конце комнаты и, приглядевшись, узнал знакомые красные очки, по случайности блеснувшие самым краем стекла. — Почему ты больше не носишь свои очки? — Они стали мне малы, — отвечает, снимая резинку с волос и что-то бормоча про то, как после этих хвостов всё болит. Размер головы шестнадцатилетней девушки почти не отличается от размера двадцати- и более летней. Разве они могли стать малы?.. — Для Сарады большеваты, — случайно произносит вслух Саске, обращаясь скорее к себе самому. — Сарады? Это ещё кто? — Моя дочь. Ей пять лет. В воздухе повисла тяжёлая тишина, которая заставила бы ужасно нервничать любого, кроме Саске. Обычно он либо ничего не замечал, либо относился так же спокойно, как если бы они болтали в наидружелюбнейшей обстановке. — У тебя уже пять лет есть дочь?.. — Ага, — безэмоционально, не обращая ни малейшего внимания на ошарашенный тон. А зря. — У меня и Сакуры. Она уже давно просит очки, думает, будет выглядеть в них солиднее, хотя обычно смотрится просто глупо. А твои бы ей пошли. — Понятно... — Карин дерёт свалявшиеся волосы расчёской и снова завязывает их в тугой конский хвост. — Я чего спрашивала, насколько ты здесь... Тебе придётся уйти завтра... — Почему это? — Потому что... — осекается, — потому что... чёрт возьми, не спрашивай почему, просто наконец уйди отсюда! — И тихо всхлипывает. Это уже был перебор. — Да что с тобой творится?! — вспылил Саске, потерявший последние остатки терпения и логической цепочки. — Ты весь день ведёшь себя, как... — слово несколько ругательного характера он не решился произнести. Воспитание не позволяло. — Сначала выливаешь на меня суп, даже не попробовав сперва поговорить, потом вообще отказываешься разговаривать и объявляешь бойкот, и только наконец у нас пошла нормальная беседа, за десяток лет впервые, как ты тут же сводишь её на нет! Что с тобой происходит, Карин?.. — А до тебя ещё не дошло? Ну да, в вопросах отношений ты всегда был немножко тугодумом, без обид... Ты же так допытывался, что я здесь делаю? Ладно. Я скажу. Говоришь, убегать от проблем — это слабость? А что мне ещё оставалось делать, кроме как убежать?! Я не могу с этим бороться, потому что это не то, что можно как-то исправить какими-то усилиями... сердцу ведь не прикажешь... Так дойдёт или совсем прямолинейно? — Так ты до сих пор... — События развивались слишком стремительно, и Саске еле успевал подстраиваться под них, а подстраиваться нужно было очень быстро. — Но... почему ты тогда сразу не сказала мне уйти? Я бы понял. Стой, только не говори, что ты... — Да нифига бы ты не понял, — неожиданно резко произносит Карин, наверное, чистую правду, вытирая глаза ладонью. — Я специально пришла сюда года два назад... или четыре... Подумала, так я смогу забыть всё, что связано с тобой, и начать жить заново. И знаешь, у меня получалось, на самом деле получалось. Я даже вытащила свои очки, чтобы они переставали с тобой ассоциироваться. А потом припёрся ты, вживую, и всё испортил. Я и хотела сначала тебя прогнать... не знаю, что случилось. Как с цепи сорвалась. О твоей дочери мне ничего не было известно, и на какой-то миг я подумала, раз ты ходишь один в такой дали, может, ты уже не с Сакурой и у меня есть ещё шанс... Сама виновата. Дура. Верно говорят, что надежда — последнее, что остаётся у людей из чувств в дни отчаяния. Надежда существует всегда, что бы про неё не рассказывали. Иногда она просто прячется, на несколько дней или на несколько лет, но стоит случиться чему-то, не входящему в обычный порядок вещей, как она тут же вспыхивает с новой силой. Саске молчал. А что ему было говорить?.. — А ведь я до сих пор тебя люблю. И не хочу мешать тебе спокойно жить с людьми, которых любишь ты. На, — Карин хватает свои старые очки и суёт их в руки Саске. — Делай с ними что угодно. Хочешь — выкинь, хочешь — отдай дочери, только я их видеть больше не могу. И... давай договоримся, что ты тоже не будешь мешать мне? — Она хватает Саске под руки и буквально тащит к выходу. — Уходи. Отсюда. И. Больше. Никогда. Не возвращайся! — Он за что-то цепляется плащом, и Карин резко его дёргает, разом высвободив, благодаря чему плащ снова сводобно свис книзу. — Сваливай! — Дверь захлопулась, щелкнув замком, и снова всё внезапно затихло. Луна светила в открытое окно, оставляя на полу прямоугольник света, сверчки так же стрекотали во всю силу, как будто то, что только что произошло, было не более чем плодом чьего-то воображения. Саске постоял некоторое время у двери в чём-то вроде ступора, а после сказал в неё: — На свете существую не только я, Карин. Ноль реакции. Что и ожидалось. Саске тихо прошёл в холл, снял свою сумку с крючка, открыл главную дверь — которая, похоже, никогда не запиралась, от кого бы? — и вышел наружу, в прохладу наступающей ночи, на это огромное пустынное поле, чувствуя себя донельзя паршиво.