Две стороны зеркала

Чондэ облизывает губы, хитро глядя на него снизу вверх. Чунмёну хочется стереть эту искушающую усмешку, но Чондэ справляется сам. Его губы обхватывают головку, скользят по ней, дразня, и мир перестает существовать. Только Чондэ и его рот, только жадные выдохи Чунмёна, беспомощность и дрожь. Чунмён склоняется все сильнее, жмурится, шепчет какую-то чушь и кончает с именем Чондэ в мыслях и на губах. Открывает глаза и подставляет лицо под воду. Так глупо дрочить в душе, глупо и унизительно, и каждый раз противно от самого себя, но больше-то негде, а сдерживаться тоже не вариант. Не тогда, когда любишь тактильного Ким Чондэ. Чунмён был рад, когда Чондэ ушел в китайскую подгруппу, он ему не нравился. Мелкое, глупое, не поддающееся логике чувство — Чунмён завидовал его таланту, благоговел и завидовал. Он не будет так петь никогда, даже если наизнанку вывернется. И сам Чондэ точно лучше него, добрее, сильнее, уверенней. Так что да, Чунмён вздохнул с облегчением, пусть в Китае у Ифаня голова болит, у него есть дела поважнее собственных противоречивых чувств. Она и болела, пока Ифань не умотал в свои неродные ебеня, а Чунмён не оказался единственным лидером и снова в непосредственной близости от Ким Чондэ. За эти месяцы многое изменилось, и в Чондэ тоже, Чунмён с удивлением осознал, что его благоговение стало несколько более… физическим. Спасибо постоянным тренировкам, выволочкам и нотациям, у Чунмёна не вставал от пения Чондэ, и почти не вставал в общежитии, но легче не становилось. Чондэ все еще был его одногруппником и хорошим корейским парнем, а Чунмён все еще нес за него ответственность. Потом Ифань вернулся, они как-то пережили совместный промоушн, и китайская подгруппа укатила в Китай, Чунмён смог вздохнуть с облегчением. Чондэ ему нравился. Чондэ заполнил пустоту в его сердце и в его мыслях, дал ему что-то очень важное, о чем Чунмён сам не подозревал, пока не получил. Чунмён до сих пор испытывал идиотский внутренний трепет, когда оставался с Чондэ наедине, что-то вроде приступа фанатских чувств, нервничал, делал глупости и едва ли не заикался. Чондэ улыбался, хлопал его по плечу, подбадривал — и понятия не имел, что творил с его сердцем. Поддержка Чондэ значила много, очень много, Чунмёна никто никогда не поддерживал, только не одобрял. Чондэ, конечно, был не единственный, но именно к нему Чунмёну хотелось прийти за утешением, позволить обнять себя и поверить, что все будет хорошо. Вот только все не будет уже хорошо. После одного иска группа еще могла оправиться, после двух с трудом, у пиарщиков агентства каждая идея безумнее и скандальнее предыдущей, начинается подготовка к дебюту новой группы, даже Чунмёну очевидно, что третьего иска не избежать. Хотя уж если кому и жаловаться… Чунмён глотает витамины, анксиолитики и снотворное, два раза в день, по восемь разноцветных таблеток, не считая жаропонижающего, обезболивающего и прочей ситуативной ерунды. На что щедра корейская медицина для айдолов, так это на сильнодействующие препараты. Он почти уверен, что его сны — просто побочный эффект. В конце концов, флакончики не подписаны, названия Чунмёну не говорят, их не знают даже менеджеры, да им и плевать, по большому счету, Чунмён понятия не имеет, что пьет. Почему бы парочке лекарств не устроить короткое замыкание в его мозге? — Ты как, проснулся? — озабоченно склоняется над ним Чондэ. Над его головой раскачивается матерчатый полог, скрипит дерево, ему жарко, душно и тяжело дышать. Прохладная ладонь Чондэ ложится на лоб, потом на щеку, он сочувственно улыбается. — У тебя жар, но это уж точно лучше, чем было. Мы уж думали, что тебя потеряли. Он никогда не видит Чондэ во сне. Точнее, он запрещает себе его видеть, прекрасно зная, в какое русло повернет сон. — Чондэ? — горло царапает, похоже, и правда жар. — Отдыхай, скоро приедем. И обещай, что, когда в следующий раз захочешь погеройствовать, один не поедешь. — Я не хотел… — Чунмён жмурится и открывает глаза уже в своей комнате. Садится в постели, прислушивается к чужому дыханию. Ничего похожего на его сон. День заполнен обычной ничего не значащей суетой, бессмысленными шоу и беседами на тему лояльности. Чунмёна от них уже подташнивает, во всем агентстве трудно найти более преданного айдола, чем он. — Ты как, в порядке? — Чондэ обнимает его за плечи, заглядывает в лицо. Чунмён вздрагивает, уж слишком это напоминает его сон. — Я… да, вроде того, — Чунмён трет ладонями розовеющее лицо, к такому невозможно привыкнуть. Чондэ вторгается в его личное пространство с легкостью лучшего друга и никогда не имеет в виду ничего, что Чунмёну хотелось бы. Для Чондэ прикосновения всего лишь часть дружбы, а Чунмён смущается каждый раз. — Ты не выглядишь. — Я и не чувствую, — усмехается Чунмён. Чондэ обнимает его крепче, Чунмён прячет лицо в его толстовке. — Посиди так немного. — Устал? — Даже не представляешь, как, — Чунмён закрывает глаза и разрешает себе обнять Чондэ одной рукой. Чондэ гладит его по спине, от бессилия хочется плакать, но нельзя. Не при Чондэ. От его доброты только больнее. — Когда-нибудь думал, что будешь делать после… группы? — Нет, — он вообще не представлял, как будет жить без мечты. — Не хочу ни о чем думать. Хочу сидеть вот так, и чтобы больше никого не было. Голоса любимых одногруппников раздаются все громче, приходится сесть и снова быть лидером. Несколько следующих дней Чунмён устает настолько, что никаких снов не видит, и даже не замечает, что спал. Он ложится в номере очередного отеля, мысленно прося всех известных богов о передышке, но почему-то боится закрыть глаза и смотрит в потолок, ждет сигнала будильника, пропуская момент, когда потолок начинает меняться. В коридоре скрипит чья-то дверь, Чунмён с запозданием поворачивает голову и чувствует отводящую с его лица волосы руку. Руку того, кого в его комнате точно не было. — Какого?.. — его губ касаются пальцы, Чунмён замирает. — Хотел проверить, как ты тут, — Чондэ не улыбается, лунный свет из окна — какого еще окна, Чунмён сам помнит, как задергивал плотные многослойные портьеры совсем в другой стороне — рисует тени на его красивом лице. — Хорошо, — ни разу не хорошо, но болит не в тех местах, где пару часов назад. — Хорошо, — повторяет Чондэ. — Не уезжай так больше. — Разве мы не… Ладно, неважно, — Чондэ смотрит на него так пристально, что Чунмёну неловко. — Что? — Ладонь Чондэ ныряет под одеяло и скользит по его животу и груди. — Чондэ? — Проверяю, как заживает. Ну да, конечно. А то, что кончиками пальцев обводит соски, просто совпадение. — И как, заживает? — Да, — от прикосновений Чондэ боль стихает, но касается Чондэ не везде. Чунмён решается. — Знаешь, у меня и спина болит. Чондэ колеблется. Чунмён откидывает одеяло и поворачивается лицом к окну, не прямым же текстом в свою постель приглашать. Спустя томительно долгую минуту Чондэ вздыхает и ложится рядом, Чунмён чувствует спиной тонкую ткань его рубахи, тепло его тела и руку, ложащуюся поперек живота. Чондэ накрывает их обоих одеялом, зарывается носом в его волосы, Чунмён приваливается к его груди и закрывает глаза. Плевать ему на все странности, если Чондэ рядом. Чунмён чувствует себя на редкость отдохнувшим после каждого такого сна. Он так и не понимает, что это, почему Чондэ теперь в его жизни два и что будет, если он перестанет пить таблетки, но там ему становится легче. Чем бы это Там ни было. Он должен держать вместе девять парней, у каждого из которых характер не сахар, а менеджеры… Они и в лучшие дни не помогали, что уж говорить про сейчас. Пару раз Чунмён позорно срывается, потом приходится извиняться, уж кто-кто, а Минсок точно ни в чем не виноват. После очередного шоу с ритуальными плясками и капризами, которые только фанаткам кажутся милыми, а самого Чунмёна давно уже довели до нервного смеха и маленькой голубой таблеточки один раз в день, он сидит в кухне общежития и ничего, абсолютно ничего не хочет. Сегодня ему опять объясняли, как важна для хорошего лидера ответственность. Чунмён давно уже смирился, что ему не быть хорошим лидером, просто хочется, чтобы его оставили в покое. Хотя бы на пару дней. Чтобы их всех оставили, им нужно побыть без чужих ценных мнений и вспомнить, зачем они пришли в шоу-бизнес. Может, тогда получится сохранить группу. — Эй, пора спать, — в кухню, шаркая ногами, заходит полусонный Чондэ. Чунмён машет рукой в том смысле, что помнит, но продолжает сидеть. — Пойдем, я тебя провожу. — Я дойду сам. — Сам ты тут уже третий час сидишь, — фыркает Чондэ и поднимает его со стула. — Ты ведешь себя как заботливая жена, ты в курсе? — спрашивает Чунмён. Чондэ тихонько смеется. — Предпочитаю считать себя мужем. — У нашего пейринга и такое бывает. Правда, реже. — И вообще я фанат обратных раскладок, — пафосно говорит Чондэ. — Особенно в ченбэках и ченсу, угу. — Можно подумать, ты не писал комменты к тому порномакси по судо. Чунмён останавливается и смотрит печальными глазами. — Это ты Кёнсу рассказал. — Я спасал свою жизнь. Прости. — Да куда я денусь, — вздыхает Чунмён и ложится в постель. — А теперь закрывай глаза и спи как следует до шести утра, — Чондэ укрывает его одеялом. — Ты еще в лобик поцелуй!.. — его касаются теплые сухие губы. Чунмён замирает. — Готово. Теперь точно спи. Чондэ уходит, а он лежит, пытаясь вспомнить, как дышать. Это не больно, не страшно, мир не переворачивается, кожа не горит в месте поцелуя, а сердце не выскакивает из груди, просто кровь отказывается течь куда ей положено. Чондэ уничтожает его всего одним жестом. Чунмён старается вдыхать хотя бы чуть-чуть и совсем не удивляется, когда мир меняется, и он оказывается там. Чунмён выходит на галерею и смотрит на местные луны-близнецы. Он уже достаточно освоился здесь, чтобы не бояться попасть в неловкое положение. Чунмён никогда не страдал так, как от несчастной любви положено, слишком уставал, да и любовь за почти четыре года стала привычной как воздух, но иногда подступало. Как сейчас, когда Чондэ не позволяет ему даже мечтать. — Ты почему не отдыхаешь? — Чондэ подходит неслышно, кладет руку ему на плечо. Еще заботы он не вынесет. Чунмён разворачивается, дергает на себя Чондэ и целует в раскрывшиеся губы. Чондэ вздрагивает, снимает с себя руки Чунмёна и смотрит в глаза. — Что с тобой? — Ничего, — Чунмён отступает, но Чондэ его держит. — Меня всего пару дней не было, что произошло? — Ничего, — повторяет Чунмён. — Тебе плохо, я же чувствую. — Почему ты думаешь, что это имеет к тебе отношение, — зло усмехается Чунмён и уходит, Чондэ его не задерживает. Заснуть не удается, так что весь следующий день Чунмён избегает Чондэ — поместье большое, а дел много, у Чондэ свои обязанности, поэтому он не тащит Чунмёна поговорить без свидетелей, но сдерживается с трудом. Чунмён уходит в свои покои раньше и надеется заснуть до того, как освободится Чондэ, но не получается. Чондэ стоит у окна, губы плотно сжаты, руки скрещены на груди. — Поговори со мной. — Не о чем, — Чунмён поворачивается спиной и распутывает завязки рубахи. Боль не стесняет движений, он почти оправился от ран, хотя так и не понял, откуда они взялись. — Придется, хочешь ты этого или нет. — Я признался, ты не ответил, какой смысл теперь обсуждать? — Я задал вопрос, ты поцеловал, чтобы не отвечать, — Чондэ подходит как раз, когда Чунмён отбрасывает сапоги. Отступать некуда. — Почему ты не даешь себе помочь? Я все еще недостаточно хорош? — Я доверю тебе все, — печально улыбается Чунмён. — Кроме сердца. Глаза Чондэ темнеют. Он выдыхает ругательство, опрокидывает Чунмёна и прижимает его запястья к постели. Чунмён смотрит на него с такой покорностью, что Чондэ не выдерживает. — Почему? — шепчет Чондэ, прижимаясь своим лбом к его. — Ну почему? Что я должен сделать еще? Как доказать, что достоин? Чунмён не слишком разбирается в здешней иерархии, но что Чондэ не любят и боятся, знает точно. — Никогда не считал это важным. Важно, что у тебя в сердце. Чондэ целует его — умоляет безмолвно, признается и просит разрешения быть рядом. У губ Чондэ терпкий вкус хорошего вина и отчаяния, Чунмён закрывает глаза и один раз позволяет себе не думать о последствиях. Стаскивает с Чондэ рубаху, гладит по спине, Чондэ подставляется и едва слышно стонет, прикрывая глаза. Упирается руками, почти касаясь ребер Чунмёна, тот шалеет от этого почти случившегося ощущения, Чондэ сидит верхом на его бедрах и с каждым прерывистым вздохом съезжает выше, пока съезжать еще есть куда. — Чунмён, — сдавленно стонет Чондэ, — Чунмён… Чунмён просовывает руку между их телами и гладит, Чондэ толкается в его ладонь и что-то шепчет, запрокинув голову. Чунмён прикусывает кожу на его подбородке, слизывает с шеи испарину, морщится, когда рука вжимается слишком сильно, и наслаждается каждым мгновением. — Хочу тебя, — выдыхает Чунмён. — Хочу тебя коснуться. Чондэ мотает головой, словно не может сфокусировать взгляд, приподнимается и целует отрывисто, Чунмён тянется за продолжением, но Чондэ скатывается с него, трясущимися руками стаскивает с себя сапоги и штаны. Чунмён едва успевает снять свои и взяться за рубаху, как Чондэ снова прижимает его к постели. Чунмён не знает, что смущает больше — абсолютная нагота Чондэ или прикосновения его члена — и смотрит в потолок, пытаясь успокоиться. — Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь, — Чондэ сползает вниз и целует его живот. Чунмён в жизни не чувствовал себя так открыто и в такой безопасности. Губы Чондэ шершавые, дыхание обжигает, от каждого поцелуя внутри что-то вспыхивает, Чондэ так много, он теряется в ощущениях. Чунмён поднимает рубаху выше, Чондэ следует за тканью, лаская открывшуюся кожу, прослеживает ребра языком. Чунмён тянется к нему, но Чондэ отстраняется. — Потом, я… ждал слишком долго. — Боишься, что не понравится? — Боюсь, что сразу кончу, — усмехается Чондэ, в его глазах тепло. Он помогает Чунмёну снять рубаху, но стягивает ее не до конца, заставляя запутаться в рукавах, и укладывает обратно спиной на постель. Связанные руки возбуждают. — А я… нет? — сквозь зубы шипит Чунмён. Чужие пальцы на его члене, чужая власть над его телом — Чунмён согласен на все, если это Чондэ. У него твердые мозолистые ладони, размашистые движения, Чунмён сначала задыхается от резкой боли, потом от ослепительного, проходящего насквозь наслаждения, его выгибает на постели, он мечется, стонет и почти плачет от беспомощного желания. — Чондэ-э… Чондэ, прошу!.. — Что? — Чондэ лежит рядом, опираясь на руку, и смотрит ему в глаза. — Кончи… со мной. Чонд… — Чунмён жмурится и хватает ртом воздух, когда Чондэ останавливается. — Давай. Чондэ устраивается так, чтобы было удобно обоим, Чунмён переворачивается на бок и закидывает ногу ему на бедро, прижимаясь так тесно, что животом чувствует его член. Животом и своим собственным, это так странно и так хорошо, и удивительно правильно, что Чунмёна ведет, он дергает связанными руками и несколько раз толкается вперед, вынуждая Чондэ жалобно застонать. — Подожди… подожди, сейчас, — Чондэ обхватывает их обоих рукой, пытаясь поймать ритм, Чунмёна трясет, он задыхается и кончает Чондэ на живот, больше всего жалея, что не может его обнять. И всего лишь немногим меньше, что не признался вслух. Чунмён просыпается ровно в шесть утра, по сигналу будильника, и несколько минут лежит, пытаясь понять, где он. На календаре тот же день, у группы сообщенный вечером график, Чунмён давно уже отчаялся понять, почему пара дней в одном мире равна паре часов в другом. График становится совсем сумасшедшим, Чунмён вливает в себя протеины и энергетики и следит, чтобы другие не умерли от усталости, урывает по полчаса сна и мечтает снова оказаться там. С тем Чондэ. Бесполезно, Чунмён не видит его почти две недели. И здесь не видит, у него слишком плотный график, а Чондэ, после оглушительных китайских скандалов агентства, стараются не задействовать. У Чунмёна съемки, бесконечные съемки, шоу, реклама, фотосессия черт знает чего, снова шоу, присутствие на каких-то мероприятиях, которые нельзя отменить, радио и опять фотосессии с огорченно замазывающими синяки под глазами гримерами. Как будто он сам не знает, что столько не спать вредно для кожи и плохо маскируется. Таблетки не помогают, однажды ночью Чунмён спускает их все в унитаз и плачет на полу, ненавидя себя за беспомощность. Утром Чондэ смотрит сочувственно, но ничего не говорит. Никто не говорит, хотя половина слышала наверняка, звукоизоляция в их квартире ни к черту. Менеджер, сияя фальшивой улыбкой, поет дифирамбы агентству и его невиданной щедрости, в разгар тяжелых трудовых будней им дают аж целых пять дней выходных, можно уехать из Сеула навестить родных, отправиться к друзьям в Токио, да хотя бы погреться съездить, в какой-нибудь Таиланд, агентство даже готово купить им всем билеты куда они захотят, вот буквально сейчас. Они переглядываются. — У меня еще не закончился мюзикл, — говорит Кёнсу. — Все хорошо! — восклицает менеджер. — Мы договорились. — Значит, нас не должно быть в Сеуле, — задумчиво хмыкает Бэкхён. — Поедем семью навестим. Менеджер едва заметно дергается. — В Корее, — поправляет Чондэ. — Как интересно. Чем дальше, тем лучше. Они нас обратно-то пустят? — Могут и нет, — пожимает плечами Бэкхён. — Скажут, что мы сосредоточимся на сольных проектах. Менеджер переводит взгляд с одного на другого и решает, что сказать. — Да поняли мы все, — Сехун встает первым, у него никогда не было почтения к статусу. — Поехали в Японию, — он хлопает Чонина по плечу. С таким другом даже трудоголик Чонин не пропадет. Хороший выбор. Много фанатов, много проектов, разные агентства, не с нуля начинать в случае чего. Чунмён летит в Сингапур. Когда он раздергивает шторы навстречу утреннему солнцу, становится известно о третьем иске. Он садится на диван, лицом к окну, откидывает голову и закрывает глаза.