Сойка: Возрождение Легенды

POV Китнисс       После того как Гейл стал случайным свидетелем моих отношений с ментором, мне становится как никогда легко и спокойно. Легко от того, что больше нет нужды скрывать эту необычную связь, а спокойно от того, что мой неизменный друг, хоть и без особой охоты, но все-таки принял мой выбор. Не знаю, как именно эту новость воспримет Пит, ведь мне так и не хватило смелости поговорить с ним, но я надеюсь, что он не скоро об этом узнает. Хотя когда-то этот момент все же настанет и мне остается уповать на то, что я буду к нему готова. Снова терять Пита в мои планы не входит.       Вслед за тем как я успешно прохожу все психологические тесты и обследования доктора Аврелия, меня признают вменяемой. Получив от президента Панема помилование за «прошлые прегрешения», я, к своему откровенному облегчению, благополучно возвращаюсь домой, в Двенадцатый. С меня так же снимаются все прежние запреты, в том числе запрет свободного междугороднего передвижения. Теперь нет необходимости в постоянном надзоре и сопровождении Хеймитча, и это даже удручает меня, — настолько я привыкла к его круглосуточному и ежеминутному присутствию. Более того, если он вмиг исчезнет из моей жизни, я потеряю последнюю опору, поддерживающую меня на ногах, последнюю соломинку, удерживающую меня на плаву и не позволяющую мне уйти на дно и захлебнуться в своих собственных мыслях.       Я больше не пленница, срок моего заточения истек. Хотя я вовсе не ощущаю себя свободной. Душевные оковы навсегда останутся со мной. Они будут душить меня, впиваться в кожу, и тот единственный человек, который хоть немного ослабляет их натиск, тем самым не позволяя забрать последний глоток воздуха из моих легких и вконец разодрать мою плоть, — это мой ментор. Эбернети словно последняя нить, связывающая меня с реальностью, и я даже не знаю, что со мной станется, если эта нить вдруг оборвется.       С самого первого дня дома я много думаю о том, что между нами происходит. Хеймитч так много значит для меня, что потерять его равносильно окончательной потери рассудка.       Я привыкла к тому, что он всегда рядом. И мне хочется верить в то, что, чтобы ни случилось, он не уйдет, не бросит меня, потому что без него все станет тусклым и безжизненным, а сама жизнь лишится всякого смысла.       Мне с ним спокойно и комфортно. Я люблю сидеть рядом с ним на диване и смотреть новости, при этом, новости — это последнее, что меня интересует. Мне просто нравится следить за его действиями, когда он смеется над глупой капитолийкой, говорящей о новом тренде этой осени, или как возмущается новому закону, как он хмурится и морщит лоб, когда размышляет о чем-то своем, как комментирует что-то или просто отрешенно смотрит в одну точку.       Мне нравится абсолютно все: нравится слушать его байки, нравится, когда он говорит мне, что все будет хорошо, когда называет меня солнышком и целует в висок. Я люблю наблюдать за ним, когда он, попивая приготовленный мной кофе, читает утреннюю газету. Я люблю забираться к нему на колени, когда он сидит в кресле у камина, и смотреть на языки пламени, отражающиеся в его глазах.       Я хочу засыпать и просыпаться в его удобных медвежьих объятиях, потому, что с ним мне тепло и как-то по-особенному уютно, потому, что он один знает, как правильно растопить пожирающий меня ледяной холод, как не позволить мне окоченеть и как согревать меня по ночам…       — Конечно, знаю, малышка, — Хеймитч, будто бы появившись из ниоткуда, подходит ко мне и целует в висок.       — Что? — вынырнув из водоворота своих мыслей, я непонимающе смотрю на него. — Ты о чем?       — О том, что знаю, как согреть тебя ночью, — Эбернети самодовольно улыбается и тут до меня доходит, в чем дело. Я так глубоко окунулась в свои мысли, что последнюю из них произнесла вслух. Сгорая от стыда, в полной растерянности думаю, что сказать, но не успеваю и рта открыть. — Ты опять где-то далеко? — мягко спрашивает ментор, проводя кончиками пальцев по моей пылающей щеке.       — Прости, — я начинаю бессвязно лепетать. — Я задумалась, и даже не заметила, как ты зашел.       — Все в порядке, солнышко, тебе не за что извиняться, — тихо говорит он, приблизив ко мне свое лицо. — Мне приятно, — его горячее дыхание обжигает мне кожу, а от ощущения его губ, мягко касающихся моих, я невольно закрываю глаза. И хоть этот поцелуй длится всего секунду, но он навеки отпечатается в моей памяти.       — Где ты был? Я проснулась, а тебя не было рядом, — Хеймитч отпускается на диван и усаживает меня к себе на колени.       — Я выходил в город, прошелся по магазинам и заглянул в продуктовый. У нас в холодильнике мышь повесилась, — его руки замыкаются на моей талии, и он прижимается лицом к моей шее. — Как спалось моей малышке? — приглушенно спрашивает Эбернети, медленно оттягивая в сторону ворот моей блузки.       — Хорошо, но под утро я замерзла, — от ощущения его дыхания по коже пробегаются мурашки. — Кое-кто бросил меня одну, — я смотрю на него немигающим взглядом, глаза в глаза.       — Как такое возможно? — Хеймитч улыбается в ответ и, поцеловав меня в обнаженное плечо, выпускает из рук тонкую материю, обратно прикрывая оголенный участок кожи. — Я проголодался. Что ты будешь на обед? Есть какие-то особые пожелания?       — Съем все, что ты приготовишь, — высвободившись из его объятий, я буквально выдавливаю из себя улыбку, и, к моему счастью, Хеймитч не замечает этого.       — Кто бы сомневался, — ничего не заподозрив, он просто выходит из гостиной и идет готовить нам еду, а я с ужасом представляю себе предстоящий прием пищи.       Странное недомогание, тошнота и легкое головокружение изводят меня изо дня в день. Самое необычное — это то, что у меня полностью отсутствует аппетит, а при первом же упоминание о еде мне становится дурно. Это продолжается уже несколько недель. Изначально я списываю все на обычное отравление, но когда спустя пару дней мое ужасное самочувствие не меняется к лучшему, я начинаю волноваться.       Я помню, как в то время, когда мы еще жили в Шлаке, о нечто подобном маме рассказывали приходящие к ней за советом женщины. Из-за крохотных размеров нашего старого дома, у которого к тому же были очень тонкие стены, нас с Прим часто непроизвольно посвящали во многие тайны. И сейчас, анализируя информацию, полученную когда-то из подслушанных женских секретов, в своем недомогании я узнаю те же симптомы. Меня начинают терзать смутные сомнения о природе своего недуга, но обратиться к врачу я так и не решаюсь.       У меня происходит задержка менструации, и поначалу я успокаиваю себя тем, что, скорее всего, это сбой цикла из-за какой-то травмы, заработанной на Арене, но когда спустя неделю ничего не меняется, я начинаю серьезно волноваться. Воспользовавшись утренним отсутствием Хеймитча, я бегу в аптеку и покупаю целую пачку тестов на беременность, не то чтобы я всерьез думала, будто бы это могло быть возможной причиной моего дурного самочувствия, а лишь для того, чтобы наверняка исключить этот вариант.       Вернувшись домой задолго до возвращения Эбернети, я решаю воспользоваться гостевой ванной комнатой, расположенной на первом этаже, чтобы ментор ненароком не обнаружил «что-то не то» в нашей.       Результат первого теста озадачивает меня, второго — тревожит, а третий и вовсе повергает в панику. Я могу ожидать чего угодно, но никак не того что вижу. Ведь это невозможно, этого не может быть! Что за бред?       Когда я первый раз вижу на тесте две полоски — меня словно обухом ударяет, но когда результат в очередной раз подтверждается — меня охватывает животный страх. Я отказываюсь в это верить, упрямо вскрывая один тест за другим, но с каждым положительным результатом, я все больше и больше теряюсь. Факт остается фактом. Я без всяких сомнений беременна. Глупо отрицать это и надеяться на обратное.       У меня возникает куча вопросов, ответа на которые я не знаю. Как это могло случиться? И самое главное, что же мне теперь делать? Я изо всех сил стараюсь не терять самообладание и, если честно, у меня это скверно получается.       Я решаю пустить все на самотек, пока не пойму, как мне быть. Разумеется, я не жду, что эта неприятность разрешится сама собой, ведь это невозможно, но я надеюсь найти хоть какой-то выход из сложившейся ситуации.       Я абсолютно уверена лишь в двух вещах: первое — это ребенок Хеймитча и второе — Эбернети ни за что в жизни не поверит в то, что это его ребенок. Он не поймет, не после того, что с ним сделал Сноу.       Боже, он наверняка вспомнит сцену с полуголым Гейлом, приехавшим на мой день рождения в его отсутствие, ту задушевную беседу в Капитолии, когда Хоторн застал нас, его ревность и разочарование, и надумает себе лишнего. Он поймет все по-своему, решит, что я изменила ему и попросту уйдет. Он бросит меня и я этого не выдержу.       Сейчас, сидя в кресле у камина и ожидая, пока Хеймитч сотворит свой очередной кулинарный изыск, я вспоминаю каждую секунду, проведенную с ним. Я чувствую каждую эмоцию, когда-то испытанную по отношению к нему. Каждое его прикосновение, слово, объятие, каждый поцелуй и каждая близость выжжены в моей памяти вечным клеймом. Я никогда в жизни не смогу этого забыть, не смогу и не захочу заменить его кем-либо другим.       Я готова сделать все, что угодно, лишь бы не потерять его. И если нужно выбирать между ним и ребенком, я выберу его. И я выбрала его, нужно всего лишь придумать правдоподобный предлог для моего отсутствия на время посещения клиники.       — Китнисс? — Хеймитч тихо окликает меня и я, вынырнув из глубоких раздумий, ничего не подозревая, оборачиваюсь и встречаюсь с его озадаченным взглядом. Мужчина стоит в дверном проеме и в упор смотрит на меня. — Детка, что это? — сделав ударения на последнем слове, он поднимает правую руку, на ладони которой лежит использованный тест. Я словно ошпаренная вскакиваю с места собираясь подскочить к ментору, но тут же застываю на месте, видя как любимое лицо сначала хмурится, а потом, словно осмыслив что-то крайне неприятное, приобретает печальное выражение человека, познавшего боль от предательства. Вот кто я теперь для него — подлая предательница. — Китнисс? — уже с нажимом спрашивает Эбернети.       У меня начинают трястись колени. Мое сердце замирает и, пропустив пару ударов, стремительно ухает в пол. Эбернети ошарашено смотрит на меня, а я стою перед ним в полной растерянности, не в силах произнести хоть слово. Бог мой, ведь все должно было случиться иначе, совершенно по иному сценарию. Я должна была просто жить и радоваться оказанному шансу на спокойное и мирное будущее, а вместо этого беспомощно наблюдаю за тем, как рушится весь мой мир, унося землю из-под ног.       — Я беременна, — произношу я на грани слышимости.       — Что? — он неверяще смотрит на меня. — А ну повтори, что ты только что сказала? — его глаза темнеют, а в голосе слышится металл, и я с болью и страхом осознаю, что это начало конца. Он все еще спокоен и сдержан, но это спокойствие подобно затишью перед самой бурей, кратковременно и нестабильно.       — Я сказала, что беременна, — отвечаю я чуть громче. Эбернети напрягается, а мои нервы натягиваются, как струна. Я делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю. Он терпеливо ждет, но видно, что его терпение быстро заканчивается. — У нас будет ребенок, Хеймитч! — и это последняя капля. Эбернети взрывается.       — У нас? Прости, ты сказала у нас, или мне все же послышалось? — он медленно, как в замедленной съемке, приближается и мне становится страшно, что он толкнет или даже ударит. Но он останавливается в шаге от меня. — Ты рехнулась? Какой еще ребенок, идиотка? О чем ты говоришь? — я дергаюсь, словно от пощечины. Хотя глубоко сомневаюсь, что она причинила бы мне столько же боли, сколько его слова. Обидные слова, на которые ментор не скупится. — Ты ведь знала, ты знала, что я не могу иметь детей! Я ведь говорил тебе! Зачем ты так со мной? — он обвиняюще смотрит на меня. Ему больно, и он делает больно мне.       Возможно, у меня был бы шанс исправить сложившуюся ситуацию. Если бы все на этом закончилось, Хеймитч мог успокоиться, остыть, а у меня было бы время подобрать правильные слова, чтобы объяснить ему то, чего я сама никак не пойму. Я бы сделала все, что угодно. Я попыталась бы все наладить. Но, как говорится: «Беда никогда не приходит одна!»       От возрастающей ссоры нас прерывает телефонный звонок. Эбернети нехотя отходит и снимает трубку. Я пытаюсь перевести дыхание и взять себя в руки, но по каравану чувств в один миг промелькнувших на его лице, я понимаю, что никакой надежды нет.       Хеймитч так яростно сжимает трубку, что костяшки на его руках белеют.       — Милая, тут спрашивают из клиники, когда тебе удобнее посетить врача, в эту пятницу или в следующий вторник? — Эбернети ядовито скалится. Его лицо становится темнее тучи, а взгляд полон ненависти. Он сжигает меня заживо, дотла. Я начинаю дрожать всем телом. Меня душат слезы. — Извините, она не придет. Передумала, — отвечает он звонившему и, не сводя с меня пристального убийственного взгляда, вешает трубку.       — Прости меня, — от волнения я начинаю заикаться.       — За что? — шипит он. — За то, что пыталась избавиться от якобы моего ребенка? За то, что залетела от кого-то и пыталась повесить это на меня? Или может быть за то, что пыталась все это от меня скрыть?       — Это все неправда. Все не так, как ты думаешь. Я все объясню! — я протягиваю к нему руку в попытке коснуться плеча, но ментор брезгливо отшатывается от меня, словно от чумной.       — Объяснить что? Почему ты такая лживая дрянь?! — он срывается на крик.       — Это не так, это не правда, — я начинаю задыхаться. — Ты ведь так не считаешь. Ты просто зол.       — Именно так я и считаю. Ты маленькая лживая потаскушка! — он обвиняюще тычет в меня пальцем. — Ты знала, что я не могу иметь детей. Я бесплоден! Но ты решила поиздеваться надо мной. Ну что, смешно тебе? Тебе весело? — больно стиснув мои плечи, он начинает трясти меня. — Ну же, отвечай!       — Уходи, — выдыхаю я. Все кончено. — Не говори того, за что тебе потом придется жалеть. Просто уходи.       — Что? — явно не ожидая такого поворота, Хеймитч отпускает меня.       — Я никогда тебе не прощу всего этого. Слышишь? Никогда! — я чувствую, как во мне начинает бурлить целый коктейль злобы и ненависти к этому человеку. Я поддаюсь эмоциональному резонансу, мне словно передается вся его ярость. — Да, я хотела избавиться от этого ребенка, но не потому, что он не твой, а потому, что ты в жизни не поверил бы в то, что я не изменяла тебе! Я знала, что все будет именно так. А ведь это ты виноват! — я начинаю толкать и бить его кулаками в грудь. Горячая обида градом слез обжигает мое лицо. — Я говорила, что нужно предохраняться! Я говорила тебе, что будут последствия! Это все ты, это ты убедил меня в том, что все безопасно! Это ты раз за разом трахал меня! А теперь винишь во всем этом?! Убирайся из моего дома! Видеть тебя больше не хочу! Никогда!       С минуту Эбернети стоит и, молча, смотрит на меня. Он наблюдает за стремительным развитием моей истерики, но никак не реагирует на нее. Он не пытается успокоить или как-то помешать мне. Ему словно непонятна моя реакция. Он хмурится. Я начинаю выталкивать его из своего дома. Хеймитч разворачивается и, недовольно поджав губы, уходит прочь, при этом громко хлопнув дверью.       Я остаюсь здесь, на развалинах своих несбывшихся фантазий и желаний. Совсем одна, наедине со своей обидой и безграничной жалостью к себе. Хотя, на что я надеялась? В конце концов, рано или поздно так все и должно было случиться. Я не стала бы счастливой. Я не смогла бы жить спокойной жизнью. Я не смогла бы начать все заново потому, что даже после этой войны удача никогда не будет на моей стороне! Жизнь будет без конца подбрасывать мне очередные неприятности, с которыми у меня больше нет сил и желания бороться.