Сойка: Возрождение Легенды

POV Китнисс       Лес. Я снова стою посреди родного леса. Вокруг темнота. Густая, вязкая и, кажется, совсем непробиваемая темнота окружает меня. Она такая пустая, абсолютно пресная, и нет в ней ничего кроме тошнотворного, металлического привкуса потери. Сначала темнота заботливо укутывает, принимая в свои объятья, после чего начинает постепенно душить, словно выкачивая весь кислород из моих легких.       Рык. Стон. Два кардинально разных звука, переплетаясь, медленно сливаются в единую мелодию, безжалостно царапающую изнутри мою черепную коробку.       Закрываю глаза, зажмурившись так сильно, что мрак покрывается сплошными красными пятнами. Кровь. Много крови вокруг. Солнечные зайчики, весело играющие на серебристом лезвии ножа, замирают на неопределенное время, да и само время тоже замирает, застывает, словно боясь заново пуститься в привычный для себя ход.       Я немею, прирастаю к земле, надежно пустив в нее свои корни. Я не могу пошевелиться, могу лишь наблюдать как огромный, разъяренный зверь настигает меня. Он все ближе и ближе, совсем рядом. Его мощное, массивное тело нависает надо мной, заставляя мое сердце сначала судорожно содрогнуться, а потом резко остановиться. Зверю не суждено добраться до меня. Вместо этого он довольствуется тем, кто, рьяно пытаясь защитить меня, добровольно и так самоотверженно предоставляет себя на растерзание.       Озлобленное, со свирепым, диким взглядом, животное награждает столь родное тело бесконечными ударами, безжалостно впечатывая в него свои мощные когти, раздирая его кожу в клочья. Жертва рьяно сопротивляется, желая повергнуть хищника, но в этой схватке одного лишь желания недостаточно. Его мало, катастрофически мало, силы не равны и мужчина стремительно сдает позиции. Я хочу помочь ему, но по-прежнему не могу, проклятое онемение, сковавшее мое тело, никак не желает отступать. Я всего лишь безвольный зритель устрашающего спектакля.       Мертвенно-бледное лицо, украшено кровоточащими ранами, длинными и глубокими. Некогда светлые пряди волос пропитываются кровью и безобразно склеиваются. Глаза закрыты, дыхание тяжелое, прерывистое, пульс едва прощупывается.       Этот ужас продолжается бесконечное количество раз. Я теряю его, снова и снова.       Неистовый, исступленный крик рассекает ночную тишину пустого дома. Дикий, леденящий душу страх, растекается по венам, скручивая мое тело, словно одной сплошной судорогой. Я снова просыпаюсь в холодном поту, совсем одна, потому что того, кто последнее время спасал меня от ночных видений, рядом больше нет. Кошмары сковывают мое подсознание тяжелыми оковами. Раньше мне снились переродки, мертвые трибуты и война, сейчас же мне снится кровавый лес, разъяренное животное и едва живой Хеймитч, который подобно привидению каждый раз испаряется.       В своих снах я ищу и не могу найти, настигнуть его; это все равно, что ловить дым голыми руками. Стоит ему появиться в поле моего зрения всего лишь на один короткий миг, как он тут же бесследно ускользает от меня. Это похоже на чью-то злую шутку.       Хеймитча нет уже неделю. Одна долгая неделя, на протяжении которой я, будучи в абсолютном неведении, без каких-либо новостей, медленно схожу с ума. Неделя, на протяжении которой я не могу нормально есть и спать, и если раньше я успокаивалась, убегая в столь родной мне с самого детства лес, то сейчас именно он и стал моим главным ночным кошмаром. Мне больше некуда бежать. Вот и сейчас, в очередной раз, будучи не в силах пережить этот ночной ужас, я просыпаюсь, а с моих до крови искусанных губ срывается его имя.       - Хеймитч… – и снова слезы. Это я во всем виновата! Это я должна была быть на его месте, это меня, а не его, должен был изувечить медведь. – Хеймитч… – сажусь на кровати, глухие рыдания душат меня изнутри. Ну, зачем, на кой черт, мне сдались те тиски? Зачем я вообще пошла тогда в лес? – Где ты, Хеймитч? – подтягиваю ноги к груди и, обхватив коленки руками, начинаю качаться взад-вперед. От неведения мне хочется выть, рвать на себе волосы, но едва ли это может мне чем-то помочь, ведь его все равно нет. – Где ты? – за окном, медленно начинает светать, утро постепенно вступает в свои законные права и, казалось бы, вот он новый день, светлый, солнечный, а на душе почему-то все так же темно, холодно и одиноко.

***

      В тот роковой день, не помню, как именно, но мне все же удалось протащить на себе, находящегося в полубессознательном состоянии, Хеймитча почти до самого дома. Еще на середине пути я почувствовала, что силы мало-помалу покидают меня и что мне не удастся самостоятельно добраться до дома. Также я понимала, что если поддамся секундному порыву и остановлюсь, то просто не смогу заставить себя снова идти, и в результате Хеймитч умрет от потери крови. Поэтому, превозмогая острую боль в собственной израненной конечности и окаменевшие от нагрузки мышцы, я все же заставила себя двигаться дальше. Когда мне удалось дотащить раненного мужчину до Луговины, нас заметили Тэд и Джим, когда-то работавшие с моим отцом в шахте, они и помогли добраться до больницы, где нам оказали первую медицинскую помощь.       Мне повезло больше, чем ментору, кость оказалась не повреждена, я отделалась наложением двенадцати швов и постельным режимом. Кроме того, на протяжении недели я должна была терпеть ежедневные посещения врача, который осматривал меня и менял повязку, в то время как Эбернети требовалась немедленная госпитализация. Из-за обширных повреждений тканей, многочисленных переломов и сотрясения, его срочно увезли в Капитолий. Когда я заявила, что желаю сопровождать его, мне напомнили о наложенном «запрете» покидать пределы Двенадцатого. Его забрали, я осталась одна.       Первая неделя прошла тяжело, но следующая в тысячи раз тяжелее. У врача, который ежедневно осматривал мою ногу, мне так и не удалось узнать ничего о Хеймитче. Как он? Что с ним? Жив ли он? Совершенно ничего, и это сводит меня с ума.       Каждый божий день меня мучает один и тот же вопрос, ответ на который мне никак не удается найти: «Зачем он это сделал?». В мозгу, подобно маленькой сигнальной лампочке, мигает одно единственное слово: «жертва». Осознание того, что после всей той правды, которую я так услужливо, с присущей мне жесткостью, высказала ему, тем самым, безусловно, глубоко ранив Хеймитча, он все же пожертвовал собой, спасая меня, неприятно ковыряет где-то в груди. Меня переполняет целая гамма чувств, начиная от вины и заканчивая какой-то необъяснимой злостью, которая закипает во мне подобно вулканической лаве, готовой в любую секунду извергнуться наружу.       - Чертов Хеймитч! Хренов сукин сын, чтоб ты провалился вместе со своей долбанной самоотверженностью и жертвенностью! – в который раз в сердцах кричу я в тишину пустого дома.       Как-то утром, на мои крики прибежала Сальная Сэй и, завидев, в каком я состоянии, принялась активно меня успокаивать, правда бесполезно, моя утренняя истерика, вызванная очередным ночным ужасом, стремительно набирала обороты, грозясь, перерасти из обычной в масштабный, долговременный нервный срыв.       - Шшш, ты чего, девочка? Успокойся, не плачь. С ним все будет хорошо, – говорила мне Сэй.       - Я виновата… – всхлипывала я, будучи не в силах успокоиться. – Сэй, я так виновата…       - Не говори ерунды! – одернула меня старая женщина. – С того, кто на самом деле виноват, уже неделю как сняли шкуру!       - Ты не понимаешь, Сэй! – щенячьими стонами продолжало вырываться из моей груди. – Это ведь из-за меня он пострадал! Он пошел в лес за мной!       - Китнисс, хватит корить себя! В конце концов, Эбернети – взрослый мужчина! Он хотел защитить тебя и сделал это. С ним непременно все будет хорошо и совсем скоро он вернется домой, – настойчиво, в который раз повторяла она. А я пыталась ей верить.       Без сомнения она знает, что Хеймитч очень важен для меня, ведь она не раз видела, как он носится за мной, как за маленьким ребенком, остро нуждающимся в том, чтобы ему каждые пять минут подтирали сопли. Сэй знает, что нас с Хеймитчем что-то связывает, что-то очень сильное, но догадывается ли она насколько, ведь я сама еще до конца это не поняла. В тот самый миг, когда он, истекая кровью, закрыл глаза, когда его дыханье стало неровным, а пульс слабее, когда я поняла, что его может не стать, что он может навсегда исчезнуть из моей жизни, мне стало по настоящему страшно. Страшно потерять его, так же как и Пита. От переживаний и неведения мне буквально хочется лезть на стену. Я впадаю в депрессию, первые дни игнорирую все телефонные звонки. Я не хочу ничего делать, не хочу, кого-либо видеть или слышать. А зачем? Тот единственный человек, который сейчас занимает все мои мысли, на данный момент находится очень далеко. И вряд ли кто-либо побеспокоится о том, чтобы мне позвонили и сообщили о состоянии здоровья ментора. Спустя еще пару дней я набираюсь смелости и сама звоню доктору Аврелию. От него мне и удается узнать, что Хеймитча удачно прооперировали и его жизни на данный момент ничего не угрожает. Большего мне и не нужно, ведь он жив и это самое главное. Мне остается лишь считать дни до его приезда, и я начинаю считать.

***

      - С днем рождения, Кискисс! – Гейл с огромным букетом белых лилий стоит на пороге моего дома и улыбается, а я не знаю, что мне делать. Наверное, правильнее всего было бы пригласить его в дом, ведь так, по крайней мере, поступают гостеприимные хозяйки. Но я словно прирастаю к полу, да и честно говоря, события, произошедшие в моей жизни за последние месяцы, недели, дни, нисколько не способствуют моей гостеприимности, а с точностью, наоборот. Я не хочу никого видеть, в особенности Хоторна. Первым порывом было просто захлопнуть дверь прямо перед его носом, но почему-то я сдерживаюсь, не могу, ведь это же Гейл, старый добрый Гейл, друг детства… и виновник смерти Прим! – Может, все-таки впустишь меня или мне так и стоять на пороге? – он напряженно улыбается, протягивая мне цветы. – Это тебе, – киваю и усилием воли заставляю себя улыбнуться ему в ответ. Оказывается это не так уж и сложно: надевать на себя маски.       - Да, конечно, проходи, – отхожу в сторону, пропуская его в свой дом. – За цветы, спасибо, но, пожалуй, не стоило утруждаться, – криво усмехаюсь. – Я не праздную, мне не с кем. – Хоторн хмурится, опускает голову, конечно же, он чувствует себя виноватым, но ведь мне от этого не легче.       Направляюсь на кухню, Гейл следует за мной. Ставлю цветы в вазу, одну из тех немногих, что еще остались в моем доме. Неловкое, напряженное молчание виснет в воздухе. Очевидно, война и здесь наследила, оставив в наших душах несмываемые отпечатки своих холодных, цепких пальцев. Больше нет той непринужденности и дружеской раскованности, да и дружбы в принципе тоже нет. Хеймитч отчасти прав и, возможно, глупо винить Гейла в смерти Прим но, как бы я не старалась, вряд ли мне удастся, когда-либо, вновь относиться к нему как прежде.       Он молчит, избегая смотреть мне прямо в глаза. Напряжение нарастает, усиливается. Я не выдерживаю и первая нарушаю тишину:       - Чаю? – спрашиваю Гейла.       - Нет, спасибо, – он нервно теребит рукав рубашки.       - Как у тебя дела, Гейл? – сажусь за стол напротив него. – Слышала, ты неплохо устроился во Втором дистрикте, нашел хорошую работу, – он коротко кивает. – Все хорошо?       - Да, – быстро отвечает он, слишком быстро. Он нервничает, его, словно что-то мучает, гложет. – Китнисс, я хотел поговорить с тобой, – начинает он, но резко замолкает. Глубоко вдыхает, потом выдыхает, словно решаясь на что-то. – Китнисс, ты сможешь когда-то простить меня? – в его глазах отражается столько боли, вины и надежды, что я просто не в силах глядеть в них. Прикусив губу, я спешно отворачиваюсь от него. Не хочу видеть его раскаяния, мне оно не нужно.       - Мы ведь и так говорим, разве нет? – отвечаю я, намеренно игнорируя его последний вопрос.       - Я не об этом, Кит… – начинает Гейл, но я перебиваю его на полуслове.       - А о чем? – наигранно недоумеваю я, театрально разводя руки в стороны, – Обо мне, о тебе или, может быть, о нас? О моих чувствах, о Пите, о моей матери или может быть о смерти Прим? О чем именно ты хочешь поговорить Гейл? – ярость, подобно ядерному взрыву, стремясь вырваться наружу, разрывает меня изнутри.       - Я знаю, что ты никогда не сможешь меня простить. Я виноват перед тобой, Кискисс, – он делает паузу и, посмотрев мне прямо в глаза, продолжает: но все же, прошу, хотя бы попытайся понять меня… – В его глазах мольба, и это невыносимо. Во мне борются два совершенно противоречивых желания: простить или прогнать; и я принимаю решение, может поспешное, но все же.       - Хорошо, Гейл, – я одобрительно киваю. А как иначе? Ведь это же Гейл, старый добрый Гейл… друг детства.

***

      Я открываю дверь и замираю. Не могу поверить своим глазам, передо мной, на пороге моего дома, действительно стоит Эбернети или мое воображение опять играет со мной злую шутку?       - Хеймитч… – я боюсь пошевелиться, даже дышать боюсь, чтобы ненароком не спугнуть прекрасный плод своего воображения.       - С днем рождения, солнышко, – мужчина улыбается мне с таким теплом и нежностью что я, не помня себя от радости, практически готова поверить в эту, столь правдоподобную и желанную, иллюзию. – Ну же, детка, иди ко мне, – мягко говорит Хеймитч и призывно раскрывает свои объятия для меня. И тут я теряюсь, я верю, я иду к нему. Он так близко, что я кожей ощущаю жар, исходящий от него, я готова расплавиться подобно восковой свече. Протягиваю руки, хочу обнять, почувствовать тепло его тела, растворится в нем, но едва мои пальцы касаются его, как он тут же исчезает. Он испаряется подобно дыму, будто бы его и не было вовсе.       Я снова просыпаюсь одна с его именем на губах.       - Хеймитч… – мой хриплый шепот глухо растворяется в тишине пустого и холодного дома.